Капелла №6 (СИ)

Наконец, настала официально финальная часть его истории; они с Крисом подошли к высоким дубовым дверям с широкой ручкой, и через пару минут их попросили войти. В типичном небольшом зале заседаний уже присутствовали хозяин отеля, Хэнк, и два заключённых под стражу в клетку человека, очень знакомые Джону, но он долго не мог вспомнить, где их видел. Только когда они добрались до своих мест, он с удивлением обнаружил в них тех людишек из странной церкви, которые оказались связаны с картинами Уильямса. Послышался удар молотком и какие-то слова по-французски, наверняка что-то типа «Прошу встать, суд идёт»; началось нечто медленное, тягучее, похожее на длинную, никак не кончающуюся пару или на неинтересный урок в школе.

С одной стороны, Джон понимал, что дело касалось нескольких тысяч и если он будет сидеть с равнодушным лицом, дело в его пользу не пойдёт даже с Кристианом. А с другой, его так жутко вымотали собственные мысли и вообще собственная жизнь, он так устал от себя, что ему мигом стало плевать, как кончится дело. Лишь бы быстрее всё это закончилось и… а дальше? «Что дальше-то, ну? Как будто есть план!». Как будто он придёт в свой номер и мысли не охватят его ещё сильнее. Как будто он не станет противнее себе ещё больше…

Короче говоря, что-то там происходило на французском языке, пару раз очень пламенно и живо выступал Форстер, иногда он переводил ему происходящее, но Джон мало что понимал. Для него стало неожиданностью, когда резко ударил молоток, возвестив о конце заседания. Случилось это через час с небольшим. Константин глянул на лицо адвоката: раскрасневшееся, но счастливое. Стало быть, тот отвоевал его деньги. Они встали, Кристиан поспешно схватил его за руку, при этом неровно дыша и сверкая довольными глазами.

— Тебя признали невиновным в этом деле… — произнёс почти шёпотом, повернувшись к нему так близко, что уже вокруг люди стали с опаской на них поглядывать. Джон смотрел на это возрастающее с каждой секундой жаркое чувство и понимал: дай волю этому парнишке, и тот бы сейчас кинулся на него с объятиями — так он по-детски был счастлив, так трогательно покраснел и так непринуждённо схватил его за руку, говоря при этом дрожащим голосом.

— Это чудесно, Кристиан… — он кивнул и… разрешил себе сжать ладонь того. От этого прикосновения парень вздрогнул, тут же опомнился, слегка отодвинулся. Джон тоже как будто отрезвился и отпустил руку. Но радости, конечно же, не ощутил никакой от этой новости… А Форстер, к счастью, не понимавший его сейчас, радостно прибавил, когда они выходили из зала:

— Это невероятно круто, Джон, тебе оплатят все твои дни, забронированные в отеле, а ещё в качестве компенсации выплатят тысячу евро. А наш курс евро всё-таки больше вашего доллара, пусть и не на много… — парень весело подтолкнул его локтем и подмигнул. — Тебе даже разрешили остаться в номере на пару деньков, чтобы взять обратный билет не спеша. В общем, прелесть для тебя, не так ли?

— Да-да… — Джон и сам видел, что показывал далеко не облегчение или радость, и не знал, как это скрыть: Крису было как дважды два раскусить это. Он попытался усмехнуться, задумался, потом добавил: — Это действительно здорово. Благодарю за проделанную работу. Ну, а что за сюрприз-то?

В это время они уже вышли из здания и направились к мосту. Джон очень надеялся, что ловко перевёл тему; и правда, Форстер, на миг задумавшийся, вдруг просиял и даже слегка покраснел. Улыбнувшись, он, переждав очередную пронёсшуюся сквозь утреннюю дымку машину, взял за рукав Джона и буквально перелетел улицу на другую сторону, где находился его дом.

— Точно! Только я его дома оставил.

Константин подумал: кажется, он не видел дома Кристиана вечность, а прошло лишь пару дней. Эти дни растянулись в целые жизни, в жизни, полные таких эмоций, которые ставили в ничто его собственную жизнь, текущую вне этих, в которую он должен скоро возвратиться… Было совсем ясно, кто стал той самой яркой звёздочкой, приведшей его к огням и свету.

В подъезде всё было как обычно, ничего не поменялось: пролёты всё такие же прохладные, липкие от влаги ступени всё такие же шершавые, на площадках тепло, но продувает. От соседей сверху, ранее обуянных демоном, перестали приходить новости.

В квартире Форстера стало отчего-то темнее и грустнее; они прошли через опустевшую гостиную (раньше здесь на стенах висели картины), вошли в комнату-студию, соединённую с кухней. Окна были открыты настежь, прохладно было, как на улице, словно бы человек, сделавший это, решил больше сюда не возвращаться, навсегда уйти, уехать далеко-далеко… На столе творился беспорядок: вперемешку с чашками, салфетками лежали кисти, тюбики, палитры и измазанные листы. Рядом, развернувшись к окну, величественно стоял мольберт: деревянный, потёртый, старый. Тёплая уютная квартирка превратилась в настоящее место пребывания творческого человека. Несмотря ни на что, Джону понравилось здесь. Наверное, мрак и анти-уют привлекали его больше.

Кристиан, проследив за его взглядом, горько усмехнулся.

— Да, здесь стало немного…

— Как у меня, — закончил за него Джон и, повернувшись к нему, кивнул с улыбкой. — Ты потихоньку превращаешься в меня? Сердцу стало любо всё серое и холодное?

— Не знаю, что здесь произошло за один вечер, но… как-то так.

— Не здесь, а вот тут, — Джон шагнул и прикоснулся тыльной стороной ладони к месту, где негромко стучало сердце Форстера. Тот немного приподнял голову; Джон не смог сдержать улыбку, когда почувствовал усилившееся сердцебиение. Кристиан понял, чем рассмешил его, и резко смутился, опустив голову. Константин аккуратно перевёл руку с груди на подбородок и слегка приподнял его.

— Ну, а что за сюрприз? Смотря на этот художественный беспорядок, я правильно догадываюсь?.. — Кристиан, конечно, совсем смутился и выскользнул от него, направившись к мольберту.

— Да… почти да. Это всё ты, Джон. Ты смог разбудить во мне то, что я давно считал умершим и закопал, — он перебрал пару листов и достал нужный. — Я полночи просидел над этим… Пусть банально, пусть я повторяюсь. Но я хочу, чтобы ты знал, что это от всей души. Я и правда… благодарен тебе, — хорошо, что Крис остановился, думал Джон, иначе бы он точно не выдержал этой слезливой и приторной речи.

Парень протянул бумагу; в это время подул ветер, занавески нервно задёргались под порывом, серое полотно облаков, казалось, потекло на запад ещё сильнее. Листы с мольберта вспорхнули огромными светлыми мотыльками и тут же разметались по полу. Джон взял в руки картину и вновь окунулся в какой-то знакомый, но уже далёкий акварельный мирок, пропитанный запахом позолоты, влаги, сводящей с ума и откуда-то взявшейся ванили и, наконец, уютным запахом тёплой ткани. Джон смотрел на устремляющиеся кверху чёткие линии собора Бонавентуры, смотрел на них, стоящих в проёме между скамьями, стоящих непозволительно близко, упивающихся друг другом; эти взгляды, несмотря на ту самую полярность характеров, были так схожи на этой картине. Да и вообще — в тот момент они наверняка были такими же. Вокруг, жалко дрожа на ветру, мерцали свечки, на заднем плане виднелась людская масса; Джону даже показалось, что он слышит колокольный звон, людской шум, шёпот чьей-то молитвы, ощущает ладан на своей коже, а грех — в душе.

Этой картиной Кристиан хотел либо высмеять их в тот миг, либо вознести. Судя по тому, с какой тщательностью он прорисовал все образы, скорее всего, последнее…

— Почему именно там?

— Там мы заговорил о том, что нас бы сожгли… — они вдвоём усмехнулись. — А вообще не знаю. Я как будто тогда стал ближе к пониманию того, что упустил в своей сегодняшней жизни.

— Творчество?

— Себя, — Форстер серьёзно посмотрел ему в глаза. — Я хочу подарить её тебе с надеждой, что ты тоже или найдёшь себя, или поймёшь, что давно нашёл.

— Надо же… — Джон едва сдерживал волнение, что сдавливало горло. — Не думал, что тебя так понесёт. Но нарисовал ты чудесно. Даже неловко лишать тебя этой красоты.