Портреты Пером (СИ)

Джим, чуть сам не поперхнувшись, отставил кружку. Впился в Арсеня цепким взглядом.

– Ты ему наговорил что-то?

Подпольщик покачал головой.

– Он в меня втюхан по самое… Причём, походу, давно. Короче, когда мы с тобой разошлись, прямо духом воспрял и давай меня по стенкам прижимать. Потом начал предлагать свою помощь в испытаниях, сказал, что просто помогать будет, ничего взамен не требуя. Ну а теперь уже весь особняк в курсе, что мы опять сошлись, вот и…

– Ну и влип же ты, сэр Перо, – Лайза задумчиво погладила бок своей чашки. – Как объясняться-то будешь?

– Да чтоб я знал, – буркнул Арсень, уткнувшись взглядом в точку на стене чуть выше светящегося абажура прикроватной лампы.

Джим оглядел подпольщика.

Ну да, есть во что, как говорит сам Арсень, втюхаться. Одни руки чего стоят. А какая харизма…

– Я, конечно, повторяюсь, но где ты всё успеваешь? – Он взял чашку с полуостывшим чаем.

– О, я хотел бы успевать поменьше, поверь мне, – с сарказмом отозвался обладатель великолепных рук и харизмы под насмешливое фырканье Лайзы. – Да вот никак не получается. Прямо беда…

– У тебя и не получится. Ты привык работать в этом темпе.

Жалко мальчишку…

Не знаю, каково это, влюбляться в занятых…

А, нет. Знаю.

– Ладно, что-нибудь придумаю, – Арсень сдвинул посуду в центр подноса. Рыжая допила чай и поставила туда же свою кружку. – Пойдём мы тогда, а то и так поздно.

– Ну, ты-то всегда можешь остаться, – ехидно заметила Лайза, поднимаясь и закидывая на плечо свою сумку. – Перевязать там ладони… подумать о вечном во время перевязки. Поднос я отнесу.

– Да блин, – подпольщик раздражённо дёрнул плечом, на которое секунду назад повесил свою сумку. – Сам унесу. И перемотаюсь сам. Лайза, поднос отдай.

Девушка, насмешливо приподняв брови, подхватила изрядно полегчавший поднос и пошла к двери. Арсень, сердито пыхтя, пошёл следом.

– Спокойной, Джим, – махнул у дверного проёма, на секунду обернувшись.

– Ага, спокойной, – уже из коридора пожелала Лайза.

Дверь закрылась, шаги и голоса – подпольщики продолжали негромко и с удовольствием переругиваться, – постепенно стихали.

Джим щёлкнул выключателем лампы. Забился под одеяло поглубже – так, чтобы даже плечи были полностью закрыты.

Закрыл глаза.

И, только начал засыпать, как его разбудили.

Арсень пришёл. Включил лампу обратно, сел на кровать.

– Джим… звиняй что бужу, – голос негромкий и спокойный. – Хотел сразу, но надо было ещё посуду сполоснуть… Короче: при Лайзе я главное говорить не стал, а тебе… Всё о том же плане.

Он подождал, пока Файрвуд вылезет из-под одеяла. Сцепил на коленке длинные пальцы.

– В общем, мне не просто надо будет работать, а так… чтобы верить в то, что я делаю. И будто до конца самому не знать, что будет, понимаешь? Ну, как хороший актёр. Не знаю, получится или нет, но адекватно обсудить с тобой творящееся за чашечкой чая мы вряд ли сможем.

– Ты, главное, живым останься. Уже достижение.

Джим, выговаривая слово за словом, прям чувствовал, как тоскливо сердце сжимается. Мало ему было брата по кусочкам собирать, теперь ещё и Арсень в мясорубку лезет. И не остановишь. Остаётся только помогать и надеяться.

– Да ладно тебе, не драматизируй, – Арсень фыркает. Тянется за брошенной на пол сумкой. – Кстати, все комнаты, где я мог рисовать, оккупированы. Если я тут под лампой зарисовок почеркаю, ты при свете уснуть сможешь?

– Арсень, я хирург. Мне нельзя драматизировать, – Джим забирается поглубже под одеяло и смотрит, как пальцы Арсеня скользят по стопке бумаги – будто каждый листочек оглаживают. – Но это же не значит, что я на лучшее не надеюсь, верно? И нет, свет не помешает.

– Ну и отлично… – Арсень кидает стопку вытащенных бумаг на тумбочку. Джим смотрит, как он стягивает одежду, ставит кроссовки к самой кровати. Часы с запястья, впрочем, не снимает. Потом приходится подвинуться – Арсень занимает свою половину кровати. Накрывает согнутые колени одеялом, пристраивает на них альбом так, чтобы падал свет от лампы. Берётся за карандаш. На листе из-под грифеля задумчиво, медленно появляются паутинно-тонкие линии, намечая будущий рисунок.

Некоторое время – довольно долгое – Арсень сосредоточенно рисует. Он ничего не замечает вокруг, даже сползшего с коленки одеяла. Только через полчаса, не раньше, украдкой косится на Джима. Замечает, что тот и не думал спать, откладывает карандаш.

– Чего, свет всё-таки мешает? Тогда могу в гостиную уйти…

– Ты мне лучше скажи, когда сам ложиться планируешь, – Джим не удерживается и зевает.

– Да… – подпольщик отмахивается наполовину сточенным карандашом. – Скоро.

– До двух. Будет очень… – снова зевок, – хорошо, если ляжешь до двух. Спокойной ночи.

Шурша одеялом, Джим поворачивается к рисующему подпольщику спиной. Свет не мешал, просто нравилось смотреть. Арсень очень душевно рисует...

Джим поворачивается, устраивает голову на подушке и сам не замечает, как проваливается в сон.

====== 23 – 25 февраля ======

Аппаратура выдаёт характерный звук – начало испытания.

Кукловод смотрит на мониторы.

Библиотека. Алиса со старым, явно найденным где-то в завалах костылём, а её вечный хвост, Харрис, проходит испытание.

Губы Кукловода растягиваются в нехорошей улыбке. Он видит, как нервно сжимают костыль тонкие пальцы женщины, видит, как она медлит и не начинает говорить. Она сидит в кресле – красивая, в новом, хоть и не красном, платье, теребит дурацкую палку.

Как фарфоровая кукла. Даже движения рук не нарушают её статичности, даже сжатые губы.

Кукловоду неприятно. Он не любит таких людей. Он любит живых.

Эта дама доставила ему массу проблем. С самого начала провозглашала себя главной последовательницей его учения, распускала хвост перед новенькими, и была самой большой и беспокойной занозой в его заднице. Требовала задания, требовала уроки, хотя и Кукловод, и даже Джон не раз говорили, что путь к свободе должен быть самостоятельным. В итоге Джон перестал обращать на неё внимание, а Кукловод периодически развлекался тем, что подбрасывал ей туманные записки, в которых она находила подчас совершенно неожиданный смысл.

После – взрыв. И Фолл, и сам Кукловод ждали его – бомба, как бы ни старался Джек скрыть это, собиралась практически у них на глазах. Но ни один не думал, что во время взрыва Файрвуд и Перо будут у самой бомбы и пострадают. Предполагалось, что они взорвут свою игрушку, перевернув половину прихожей и ничего не добившись с дверью, заслужат наказание и благополучно будут его отбывать под беспрестанным надзором. Но Джек даже бомбу не смог собрать нормально, рванула раньше времени и едва их обоих не убила. После взрыва стало резко не до игр с жаждущей уроков Алисой. Всё уходило на борьбу с внезапно решившим существовать Фоллом и на руководство ремонтом. И оба жадно следили за тем, что происходит с Файрвудом-младшим и Арсенем, попеременно поражаясь внезапной эпидемии говорения с воздухом. Чуть ли не каждый второй обитатель принялся этим баловаться, даже Джим – уж на что благоразумен – говорил. Просиживал дни возле полумёртвого брата, сходил с ума, но продолжал говорить с воздухом. Джон начал опасаться, что и вправду с ума сойдёт – только психов в атмосфере особняка не хватало.

И в это время, когда Кукловод не обращал внимания на беспокойную подопечную, она сама нашла себе занятие. И какое! Искала кукол Кэт, джоновой матери. Искала, по нахождении отпускала обширные комментарии о ней, дескать, хорошая актриса и плохая мать. А Джон, слушая это, беспокоился, становился сильнее, набирался мотивации существовать. И тогда Кукловод сам дал ей наводку на последнюю куклу – иначе шизнутая последовательница не успокоилась бы, пока дело не завершила – и решил отвлечь. Её же воспоминаниями отвлечь. Начал подбрасывать записки, снова, максимально туманные. Даже периодически наблюдал за тем, как она трактует их в свою пользу – и как складно трактует, целая история вырисовывалась.