Портреты Пером (СИ)

Работал нынешний лидер Подполья активно.

Сам хозяин комнаты расположился на одноместной кровати. Опёрся спиной о подушку, скрестил руки на груди и недовольно поглядывал на дверь. Скорее всего, хотел курить, но не решался из-за запрета Дженни. К тому же и сама она должна была прийти. Пока рядом с кроватью, на стульях, сидели Лайза и Арсень. Серьёзные, что редкость. Перо всея особняка сосредоточенно чиркал на очередном листке, подложив книгу для удобства, Лайза листала какой-то журнал.

Билл встретил старшего Файрвуда приветственным кивком.

Арсень, подняв голову, улыбнулся и махнул рукой.

– Смотри, чего нашла, – Лайза продемонстрировала Джиму журнал вместо приветствия, – из серии по лондонским музеям. Как тебе?

– Тема не моя, но должно быть интересно.

Свободных стульев в комнате больше не было. Посему принесённые материалы Джим кипой ухнул на кровать рядом с сидящим следователем, а сам сел рядом.

– Тут не все, – он похлопал ладонью по верхушке кипы. Бумага приятно зашуршала под пальцами. На полу уже белели вывалившиеся листки, но наклоняться за ними как-то не хотелось. – Ещё в сумке, но там совсем побочное.

– Нет, ты смотри, – рыжая демонстрировала журнал уже Арсеню. – Серьёзно, смотри.

Она показывала ему какой-то, видимо, бесконечно интересный разворот.

– Да ладно… хотя, – Арсень перетянул журнал себе на колени. – Вот тут интересно… это же, по сути, попытка выразить всю идею через цвет.

– Ну да, – фыркнула девушка, – для тех, кто не в ладах с формой. Ты в левом углу посмотри, я тебе ради этого…

Они углубились в обсуждении деталей картины «в левом углу». Арсень пролистал весь журнал, нашёл на развороте дату выхода – 1996, и объявил, что в этом доме одни древности на каждом шагу валяются.

Лайза, как раз рассказывающая, как она пыталась устроиться на работу экскурсоводом в этот самый музей, прервала своё изложение и возмутилась:

– Почему это древности-то? – рыжая отобрала журнал у Пера. – Арсень, у тебя сбитое чувство времени. Это всё из-за твоей привычки носиться. Скоро вчерашний день за прошлый год будешь считать…

– И ничего не сбитое, – Арсень забрал журнал обратно, быстро пролистал и открыл на странице ближе к концу, – а как тебе вот это? По-моему, интересная задумка…

– Неплохая подборка, – Билл, перебирающий джимовы записи, наконец, подал голос. Правой рукой старик перелистывал очередную тетрадь, левой нервно теребил щетинистый подбородок. – Неплохая, качественная. Это всё?

– Это то, что могло быть тебе интересно, – Джим, до этого с улыбкой рассматривавший перепалку Арсеня и рыжей, обратился к следователю, – я же не на истории акцентировал внимание, на психологии больше.

– Кому что ближе, док, кому что ближе…

Потеребив подбородок ещё раз – явная сублимация курения – Билл снова углубился в записи.

Через несколько минут в комнату засунулась Дженни. Золотистая коса перевесилась через плечо, щёки слегка алели, запыхалась.

– Я… как успела, – Она обратила внимание на Перо, – Арсень, там подносы…

Вышеупомянутый как раз перепирался со своей боевой подругой на тему новейших стилей в живописи. К авангарду эти двое явно относились слишком по-разному. Но, стоило Дженни к нему обратиться, как он тут же шлёпнул журнал на колени рыжей.

– Готов! – Резко встал. – А то эта тиранка… Дженни, я такой белый и пушистый, а меня окружают одни тираны. Несправедливо.

– Как грубо! – Лайза не смогла молчать, – Джим, а ну покажи ему.

Джим перелистывал записи по больным, поэтому голову поднимать не стал. Делать нечего, ещё и в их перепалки влезать. Им и вместе хорошо.

– Вот, видишь, он тебе не показал, – в голосе Лайзы слышалось торжество, – он не тиран.

– Ещё какой! Просто он – тиран комнатный, так сказать, локализованной сферы действия, а ты…

– И?..

– А ты… общекомнатный. Всё, не терроризируй мой мозг, я пошёл за подносом. Вас, тиранов, чаем обеспечивать, между прочим!

С этим гордым заявлением он удалился.

Дженни, пригладив пушистые пряди светлых волос – коса-косой, но возле ушей непослушные короткие прядки всё время выбивались, – села возле Джима.

– Я вот, принесла, – она вытащила из принесённой с собой сумки уже изрядно поистрепавшуюся пачку дневников и вопросительно покосилась на Файрвуда. – Джим, Арсень сказал, что показывать можно… Я их ленточками перевязала, чтоб не перепутались, ранний жёлтой, а поздний красной.

Джим принял из её тёплых рук мягко шуршащие папки. Края листков разлохматились, некоторые текстурой вообще уже слабо напоминали бумагу, скорее, труху. Положил обе ближе к Биллу, рядом с собственными записями.

– Если Арсень сказал, значит, можно, – он погладил пальцами пальчики девушки. – И молодец, что перевязала.

– Не знаю, как Джон позволил нам их передать… – Она тихо вздохнула, – такие личные вещи…

На минуту в комнате повисла тишина. Билл и Лайза шуршали бумагой, Джим, задумавшись о теории архетипов, глядел в заколоченное окно, Дженни переплетала косу.

Когда в комнату ввалился Арсень с большим подносом, снова стало шумно. Пришлось подниматься, освобождать для подноса место. Сам Арсень, освободившись от ноши, унёсся за кружками.

– Итак, – начал Билл, когда все успокоились и расселись с дымящимися чашками чая, – начнём. Глушилка есть, Натали заверила, что час она точно продержится. Нам нужно быстро объединить имеющиеся сведения по делу Фолла. Закончим, переговорим о Джеке, это можно и без глушилки. Всех такое устраивает?

Все дружно покивали.

Джим встал.

– Я начну. – Он скользнул глазами по присутствующим, невольно задержавшись на Арсене. Слегка улыбнулся ему. – Начну с того, что в особняке не хватает психологической литературы. Это о наболевшем. Теперь к делу…

Джим долго рассказывал о теории диссоциации на примере конкретных отрывков из дневников Джона и Кукловода. По всему выходило, что Кукловод проявился после гибели семьи Фоллов в ответ на чувство вины и страха.

После слово взяла Лайза. Она доказывала, что случай Джона на диссоциацию не похож и давала свою интерпретацию событий: Джон с ними играет, подкидывая дневники и ведя себя как два человека.

Дженни рассказала, каким помнит юного Фолла. Подросток, добрый и с обострённым чувством справедливости. Немножко перфекционист, любит семью, музыку и кукольный театр.

Арсень, в свою очередь, обрисовал Джона, исходя из личного опыта общения.

– Я видел и Джона, и Кукловода, – Перо, к тому времени уже пересевший на угол письменного стола, был необычайно серьёзен. – Фолл похож на того, кого описала нам Джен – он действительно в некотором смысле добр. Но при этом считает, что человек, не боровшийся за свою свободу, не достоин её. Это хочу прояснить сразу – поскольку могут возникнуть вопросы на тему «а почему мы тогда всё ещё здесь»… И в этом смысле Джон – маньяк. Разве что не такой страшный как Кукловод, не получающий удовольствия от крови и насилия…

Арсень рассказывал недолго, но живо обрисовал обоих: страстное стремление овеществления Кукловода, извратившего первоначальную идею свободы, и тяжёлую борьбу Джона со своей «тенью».

После того, как все замолчали, Билл ещё с минуту не начинал говорить. Хмурился, теребил подбородок, недовольно поглядывал на запретившую ему курить Дженни.

– Судя по тому, что вы рассказываете, – заговорил, наконец, – да и по материалам, которые у меня лично есть, Джон действительно убийцей быть не мог. Хммм… – Снова замолк и принялся за подбородок.

– Не мог, – Дженни, переплётшая косу, грустно кивнула, – но это, почему-то, не помешало властям…

– Сейчас не об этом, девочка, – Билл зашуршал пледом, садясь прямее. – Так… ну, я, думаю, не буду вам рассказывать обо всех подозреваемых по этому делу. Частности, они нам незачем сейчас. Кому интересно, я лучше лично ознакомлю. Сейчас что важно: если диссоциация действительно есть, надо держать на плаву Джона. Дело первостепенной важности, иначе всё скатится... в этот самый Первый акт. Док, понятное дело, это на тебе. Психологов у нас тут больше не наблюдается.