Крейсера

крейсерах три путевых компаса указывали три разных курса...

* * *

"Цела ли каюта? Не сгорела ли моя виолончель?.."

Последний раз Панафидин видел Хлодовского - по-прежнему элегантного, при "бабочке", будто он вернулся с бала, только бакенбарды исчезли с его лица, сожженные в пламени пожаров. Обходя орудия, он похлопывал матросов по спинам:

- Ты городской, ты деревенский, все морские. Не на казнь идем, не на виселицу - в священный бой за отечество!

Вскоре из соседнего каземата проволокли на носилках офицера: "В виске громадная рана, один глаз вылез, другой - будто из стекла, но кто это - не узнать..."

- Кого потащили? - спросил Панафидин.

- Хлодовского, - ответил Шаламов.

- Ах, боже мой! Ну, подавай... подавай...

Линолеум палуб уже сгорел, всюду плескалась грязная вода с ошметьями бинтов, в этой воде, розовой от крови, плавали мертвецы. Шаламов запечатал снаряд в канале ствола:

- А, мудрена мать! Чую, что тут уже не до победы, тока бы житуху свою поганую продать подороже...

Элеваторы еще работали, подавая из погребов снаряды и кокоры зарядов. Но артиллерия не успевала расстреливать их в противника: отдача боеприпасов не справлялась с подачей. Один японский фугас воспламенил "беседку" поданных к пушкам кокоров. Из мешков разбросало длинные ленты горящих порохов. Извиваясь и шипя, словно гадюки, они прыгали на высоту до двух метров, и матросы ловили их голыми руками, выбрасывая в открытые порты.

- Сгорим! Спасайся, братва, кто может...

Кто-то сиганул через борт в море, другие кричали:

- Стой, падла! Подыхать, так один гроб на всех...

Откинулся люк, в его провале появилась голова прапорщика Арошидзе, который тянул за собой шланг под напором:

- Держите... у вас хорошо, у других еще хуже!

Панафидин глянул на свои обожженные руки, с которых свисали черные лохмотья кожи:

- Ну, все. Отыгрался на своем "гварнери"...

- В лазарет! - говорил Шаламов. - Хотите, отведу?

- Оставайся здесь, я сам дойду... сам...

Баня с лазаретом была встроена между угольных бункеров, которые и принимали на себя удары японских снарядов. Но при этом, разрушая наружные борта крейсера, взрывы каждый раз вызывали шуршащие обвалы угля, который тоннами сыпался в море. Панафидин ступил в лазарет, как в ад... Вповалку лежали изувеченные, обгорелые, хрипящие, безглазые, страдающие, а один сигнальщик, потеряв обе руки, рвался от санитаров:

- Кому я такой нужен теперь? Лучше сразу за борт...

Конечников отпускал "грехи" умирающим, кромсал ленты бинтов для перевязок, а Солуха в черном переднике, держа сигару в зубах, орал на лекаря Брауншвейга:

- Хватит таскать в баню! Нет места. Всех в кают-компанию, несите людей туда. Занимайте каюты... скорее, скорее...

Увидев Панафидина, он показал ему в угол:

- Если вы к кузену, так он вон там... уже кончается.

Плазовский был еще жив, пальцы его пытались нащупать шнурок от пенсне, который был стиснут зубами.

- Даня... неужели ты? Это я, Сережа...