Баязет

тогда в их рядах получалась полная неразбериха.

- А я боюсь, - переживал урядник, щупая живот, - дерево-то из меня не вырастет, и вот ежели, к примеру, кишку порвет...

Тогда как?..

И вот момент наступил.

- Сотня, - заорал Андрей исступленно, - с поворота направо...

фронтально... арш!

На полном разлете рыси, вздымая каскады брызг, в мутной коричневой пене, лошади бросились в ручей; бурный поток валил их и нес на камни. Карабанов, мокрый и задыхающийся, выбрался на другой берег: за его спиной высился откос, поросший кустами, за откосом лежала равнина.

- Голубчик Евдокимов! - позвал он. - Велите сбатовать лошадей наверху, оставьте с ними коноводов; эриванцев гоните обратно к нам. Атаку будем принимать здесь!

И турки еще только продолжали перестроение, когда весь правый берег ручья уже ощетинился жесткими иглами винтовочных стволов.

- Быстрее, шевелись! - кричал Евдокимов, настегивая нагайкой по лоснящимся от воды лошадиным крупам. - Давай наверх...

Коноводы, тащи их... ломай кусты!..

Лошади, вытянувшись телами, прыгали наверх; пустые стремена и брошенные поводья - в этом было что-то неестественное и жалкое; кобылы трусливо прижимались к коноводам.

И когда весь табун гуртом собрался на равнине, в толпе милиции вспыхнула отчаянная ссора; над папахами повис громкий гвалт ругани, кто-то выстрелил в небо, и вдруг - один за другим - милиционеры заскочили в седла, нахлестнули коней и поскакали в сторону синевшего вдали Зангезура, за вершинами которого лежал спасительный Баязет. Это бы еще полбеды; но, повинуясь чувству стадности, покинутые казаками кони с голосистым ржаньем вдруг тоже ринулись бежать на север - за милицейским взводом.

- Стой... стой! - заорал Евдокимов, раскидывая руки, но его тут же сшибло с ног напором лошадиных грудей, и он, перевернувшись раза три через голову, зарылся без движения в душный ковыль. Мимо него стремительно мелькали черные, рыжие и белые ноги, возле самого лица юнкера крепко молотили землю лошадиные копыта. Потом вся эта лавина - с грохотом и ржаньем, с храпом и дрожью - прокатилась дальше, и тогда Евдокимов сел.

Ощупал себя. Кажется, жив.

- Боже мой! - сказал юнкер и всхлипнул: из носу у него потекла кровь. Все пропало... И хурджины. И кони...

Из милиции осталось три осетина - люди большого воинского достоинства и дядя Вано Чичиашвили, старый грузин в длинном чекмене до пят. Взъерошенный и страшный, он помог Евдокимову встать на ноги и, грозя кинжалом в сторону убежавших, сказал:

- Трусливый шакал! Там - мой сын. Он больше нэ сын мнэ.

Ты - мой сын, малчык. Пойдем, кацо... Рубить будэм, рэзать всэх будэм... Вах, будэм!

Когда они выбрались к ручью, юнкер даже не успел доложить поручику о случившемся: прямо на них уже летела, вижжа и стреляя, дикая турецкая орта. Сверкали ятаганы и сабли, метались над конницей хвостатые пики в лентах, торчал в центре лавы бунчук. Оскаленные морды лошадей и орущие лица врагов - и все это прет на тебя: держись, казак,