Портреты Пером (СИ)

Арсень медленно, будто даже немного сонно, улыбнулся, отпустил Дженни, подошёл к Джиму и, наклонившись, обдав запахами вина и мандаринов, крепко обнял.

– А это нам на людях можно, – шепнул на ухо, на секунду зарывшись носом в волосы, и уже громче, пьяно-искренне, выпустив его, добавил: – спасибо, Джим. Лучший подарок для постаревшего на год Пера.

Дженни позади захлопала в ладоши, к ней присоединились все немногочисленные оставшиеся в гостиной. Даже Джек соизволил оторваться от поедания мандаринов и хлопнуть два раза.

Ну вот, только успокоился…

Но тело уже не бунтовало. Ни после шёпота на ухо, ни после объятия. Тело намекало, дескать, неплохо бы, Джим, уединиться с Арсенем – не более.

Решив не отказывать себе в маленьких радостях жизни, Джим незаметно пробежал пальцами по ладони Арсеня и благодарно поклонился публике.

– Спасибо, спасибо. Но благодарить нужно не меня, а Бетховена. Арсень, – обратился к подпольщику, – я немного пьян. Проводишь?

– Уже уходишь? – Дженни даже немного расстроилась.

– Устал, – Джим улыбнулся ей.

– Провожу, конечно. За такой-то подарок, – Арсень, слегка покачнувшись, перестал опираться на рояль. – И сам… баиньки, наверное. Джен, спасибо за вечер… Как всегда.

Джим с трудом дождался, пока Арсень наобнимается с Дженни, с засмущавшимся Джимом-подпольщиком, благодаря за «торт», потом с ещё раз поздравившей его Лайзой и под конец попробует облапать уже изрядно пьяного и занявшего стратегически важную позицию под ёлкой Джека. Тот швырнулся в него наполовину чищеной мандаринкой, но обнять себя всё-таки позволил, после чего Арсень прошествовал к двери и распахнул её в коридорную тьму.

– Только после вас, мэтр, – объявил с поклоном, ухмыляясь.

Джим укоризненно покачал головой, улыбнулся помахавшей ему Дженни и вышел.

Комната приняла их прохладной и уютной темнотой. Арсень по привычке включил прикроватную лампу. Джим, захлопнув дверь, подошёл, привлёк его к себе и уткнулся носом в основание его шеи.

– Э-э-э, док, – насмешливо заметил подпольщик, – а болезнь?

– Она через прикосновения не передаётся.

Джим коснулся губами шеи Арсеня, чувствуя, как на его спине смыкаются те самые руки, на которые он полвечера пялился. Это было потрясающе – стоять, обнявшись, в полутёмной комнате и чувствовать, как голову кружит хмель.

Его губы спустились ниже, к ключицам.

– А я понял, – хриплое сверху. – Ты используешь болезнь как предлог, чтобы мне отомстить.

– За что? – короткий перерыв между поцелуями, и снова – ощущение горячей кожи на губах.

– Не знаю. Но месть страшная.

Джим, не прерывая поцелуев, провёл ладонями вниз по спине Арсеня и скользнул ими под толстовку.

– Джим?

– Ммм?

Ладони поползли вверх, поднимая толстовку подпольщика и оголяя живот, грудь. Джим тихо вздохнул в шею Арсеня. Опустился на колени. Прижался губами чуть ниже пупка.

– О’кей… – Арсень шумно выдохнул и привалился спиной к стене. – Я согласен…

Джим расстегнул заклёпку его джинсов, расстегнул замок и вынул уже вполне в боевой готовности член. Огладил его по всей длине. Обхватил ладонью.

Горячий. Пульсирующий. Джим почувствовал, как от одного осознания происходящего его собственный член начинает прямо-таки рваться на волю. Пришлось выпустить, и, справедливости ради, обхватить ладонью и его.

Вверх-вниз, рвано, синхронно. И сейчас бы встать, впиться голодно в губы, но – нет.

Облизав головку, Джим медленно погрузил её в рот.

На затылок легли горячие пальцы.

Сжали.

Рот сам собой наполнился слюной, и Джим, дрожа, начал погружать член глубже, пока тот не упёрся в горло.

Слегка выпустил.

Снова погрузил.

Пальцы на затылке сжали его волосы ещё сильнее.

Джим вдруг осознал: он стоит на коленях, заглатывает пенис двадцатилетнего любовника, и ему это так нравится, что хоть с ума сходи.

А рот тем временем уже усердно полировал вышеозначенную часть тела, активно помогая себе незанятой рукой. И когда Арсень кончил, у Файрвуда даже не было мысли выплюнуть. Проглотил, про себя посмеявшись, что – полезно, чистый белок.

Конечно, для секса поцелуи необязательны, и можно было бы повалить Арсеня на кровать, трахнуть, но почему-то Джиму не хотелось, чтобы так. Поэтому он встал с колен и тепло поцеловал подпольщика в шею, ниже уха.

– Я пьяный, Джим, – тяжело выдохнул Арсень, чуть приоткрыв потемневшие глаза. Сильные пальцы скользнули в его волосы, слегка оттягивая пряди. – Всё, на что способен – это смотреть на тебя, тихо сходить с ума и пьянеть ещё сильнее. Если устроит…

– Нет, Арсень, – Джим улыбнулся. – Завтра-послезавтра я буду здоров, и тогда мы вместе и с ума посходим, и опьянеем, и я трахну тебя в нескольких позах. А если ты заболеешь – мне этого счастья ещё неделю не видать. Так что иди.

Последнее прикосновение к щеке, еле перебарывая желание плюнуть на все медицинские догматы...

Арсень и не подумал отстраниться. Вместо этого медленно-медленно наклонился к его губам.

У Файрвуда перехватывает дыхание не смогу оттолкнуть что ж ты делаешь пока Арсень проводит пальцами по полоске оголённой кожи на его шее.

Проскальзывает указательным под полуразвязавшуюся чёрную ленту.

Медленно тянет её на себя.

– А это моё по праву, – мягко произносит почти в губы, тянет, тянет на себя прохладную, гладкую полоску ткани, – ну, док, ты же не подумаешь отбирать у именинника обёрточную бумагу, когда подарок уже наполовину распакован?..

Последователь не может вымолвить ни слова. Арсень, довольно улыбнувшись, прячет ленту в карман. Спокойно застегивается и, одёрнув складки одежды, скрывается в полосе света за дверью, даже не обернувшись. А Джим с тихим неудовлетворённым стоном падает на кровать и заново обхватывает всё ещё напряжённый член.

Клятая же ты простуда…

Арсений, понимая, что уснуть после такого не выйдет, направился обратно в гостиную. Голова кружилась, редкие светлые освещённые участки коридоров, чередующиеся провалами тьмы, казались чем-то нереальным, из другого мира.

Коридор качнулся, и Арсений торопливо опёрся рукой о стену в двух метрах от двери гостиной. Пришлось закрыть глаза, стены начали гнуться уж совсем неприлично.

Буду сидеть у камина и бухать. Один.

Когда ты успел сдаться, Арсень? Не Арсений, нет, к чертям… Софи меня звала так же, иногда, только на французский манер, как-то так «Арсени», ещё картавила, её это забавляло, а я тоже сходил с ума… Я… Когда расписаться успел, а? Джеймс Файрвуд, когда я успел в тебя вляпаться по самое…

– Я пьян, – Арсений душевно выругался и отлепился от стены. Хотелось надраться так, чтобы света белого не видеть. Ну или не белого, а жёлтого, от свечей в гостиной. Он всё-таки сделал три последних шага, кое-как открыл дверь. Завалился внутрь, в пропахшее едой, вином, свечным нагаром, ёлкой и мандаринами тепло гостиной. В ноги ему бросился Табурет, завертелся вокруг. Арсений наклонился, сгрёб его за шкирку и усадил себе на руки. Кот был не против.

– О, я думал, буду тут в гордом одиночестве… – от ёлки ему махнул рукой пьяный лидер. Он лежал там, среди стащенных с дивана подушек, странно, как-то кусками освещённый разрозненными гирляндовыми огоньками, и грустно, вдумчиво, по дольке, сокращал жизнь чищеного мандарина.

Арсений вместе с Котом прошёл к нему, плюхнулся рядом на ковёр и мрачно выдал:

– Блять.

– Чё так? – поинтересовался Джек.

– Хочу надраться. Есть ещё?

– Обижаешь… – Крыс, запустив руку себе за спину, долго шарил под мохнатыми ветками ели, после чего извлёк на свет едва початую бутылку. – Если душа требует – вперёд.

– Требует, ох как…

Арсений щедро глотнул и, прижав к себе бутыль, занюхал рукавом. Заедать не хотелось, хотя со стола и не убирали, наверняка что-то осталось.

Джек сидел рядом и отработанными движениями чистил мандарин. Дочистил, подумал, разделил оранжевый шарик на две половинки и протянул Арсению ту, что поменьше.