Портреты Пером (СИ)

– Твоё здоровье, – сказал Арсений коротко, салютуя хвостатому его же вином. Залпом опрокидывать такое вино было кощунством, поэтому он пил медленно, и поверх бокала щурился на Форса. Но тот так и не пошевелился.

– Так что, не передумал? – по прошествии трёх минут Арсений поставил опустевший бокал перед центральным монитором и перевёл взгляд на хвостатого.

Райан спал. Сидя, запрокинув голову на кресельную спинку.

Арсений со вздохом соскользнул со стола.

А ведь и впрямь праздник

Пошарил в карманах, нашёл в нижнем батарейку, а в центральном – мандарин, который получасом ранее сунул ему Зак, положил находки рядом с опустевшей бутылкой.

– Ни хрена я не Санта Клаус, – поведал чердачному пространству грустно. – Но, типа, всё равно с Рождеством.

Джим медленно перебирал клавиши рояля.

Вот хорошо всё. Вот замечательно. И все радуются – вон Дженни под его импровизацию даже Джека танцевать вытащила. Потрескивает пламя в камине, горят свечи, переливается гирлянда на ёлке. Дженни ещё не начинала убирать посуду, и почему-то столы, заставленные тарелками, не напоминают руины рухнувшей империи, а, наоборот, служат словно доказательством состоявшегося сочельника. Время далеко за полночь, и разошлись-то все левые, свои только остались: сопящий на диване Закери – уснул в обнимку с Табуретом, пристроившийся у камина Джим-подпольщик, Дженни с бухтящим Джеком, Лайза в углу, в кресле, одним глазом дремлет.

Ну красота.

Кра-со-та.

Особенно красота, если вспомнить хмельного Арсеня. Весь вечер он шутил, участвовал в играх, много фотографировал, ловко подлавливая обитателей в разных интересных сценках, пьянел, частенько прикладываясь к сменяющимся на столе бутылкам, носился, тормошил Джека (или тот его, по настроению), играл на притащенной кем-то гитаре песни по заказу слушающих, хотевших поупражняться в пении, танцевал – сначала с Дженни, потом удивил всех собравшихся, пригласив Алису. К ещё большему удивлению зевак, женщина не отказала, а через минуту на них глазели уже все: поразительным образом эти двое составили очень красивую танцевальную пару – сильный, небрежно-растрёпанный, легко и уверенно ведущий в танце партнёршу бывший подпольщик и высокая, гибкая, облачённая в ярко-алое последовательница. Другие танцующие как-то незаметно рассредоточились по комнате, а после двух танцев, когда Арсень, всё ещё держа Алису за руку, поклонился, вообще начали аплодировать. После этого неугомонный Арсень поспорил с Джеком, что вытянет танцевать Тэн – за весь вечер японка едва ли два слова проронила и отсекала попытки обитателей с ней заговорить, – попробовал, не смог, сказал ей, что она и так украшение гостиной, и вернулся к Джеку, отдавать проигранные мандаринки.

В одиннадцать кто-то из Подполья, вернувшись с улицы, доложил, что повалил густой снег, и большая часть собравшихся с громкими воодушевлёнными воплями радостно ломанулась во двор, играть в снежки. Оставалось только проводить взглядом вперёд всех вылетевшего в дверь Арсеня – на нём уже удивительным образом оказалась подаренная Дженни шапка, шарф он на бегу накинул на шею Зака.

Джим, напомнив себе о простуде, конечно, не пошёл. Оставалось только сидеть на диване, слушать треск поленьев в камине, потягивать вино и думать о загубленной ночи. Оставшиеся немногочисленные обитатели быстро разошлись, оставив его в одиночестве. То ли к счастью, то ли нет, минут через пятнадцать вернулась Дженни, сказав, что не очень-то хочет на ночь глядя сушиться после снежных баталий, и подсела к нему.

Джим слушал её в пол-уха, вспоминая Арсеня в танце.

Через час последовала последняя волна – вернувшиеся с улицы смеющиеся, проголодавшиеся и промокшие обитатели снова оккупировали стол, и Дженни пришлось отлучиться на кухню, ставить чайник. После позднего праздничного ужина все, наконец, начали расходиться, пока к двум часам ночи не осталась только «своя» компашка.

Тогда-то Джим и пересел за рояль, играть. Пристроившемуся рядом Арсеню сказал, что его подарочная будет не сразу. Подпольщик, пожав плечами, стянул с тарелки бутерброд и куда-то удалился.

А часом ранее, пока в гостиной ещё шёл ужин, Арсень поймал его у лестницы и в туалет затащил. Смотрел так внимательно, а Джим с трудом давил желание опуститься на колени, стянуть с неугомонного подпольщика штаны, и…

Палец соскользнул и вместо большой, как планировалось, секунды, выдал малую. Звучало неприятно, но никто не заметил – только Лайза второй глаз открыла.

Си-до, это вам не хухры-мухры. Это такая вещь… – пошёл доказывать кому-то пьяный голос в голове.

Ну вот что мне стоило?

Члены простудой не болеют.

Или рукой хотя бы, Арсень, чтоб тебя…

А если бы подпольщик хотя б на секунду подольше посмотрел в его глаза, или – ну хоть пальцем рукава коснулся бы – всё. К чертям тогда простуду клятую, а ванная рядом, там просторнее, и шпингалет, в отличие от второэтажной, есть…

Дверь отворилась, заставив Джима ещё раз сбиться. Вернувшийся Арсень остановил кружащуюся с Джеком Дженни и начал говорить ей что-то негромкое. Девушка послушала, покивала, и утянула танцевать уже его. Сильная рука привычным жестом легла на её тоненькую талию, вторая взяла узкую ладошку, бережно так… А Джим жадно прослеживал глазами каждое движение подпольщика, каждый шаг, ласкал взглядом пальцы.

Твою мать…

Мелодия прервалась на одной из самых неподходящих нот, а Джим, облокотившись на рояль, помахал девушке.

– Дженни!

– Джим, да? – Она остановилась, покачиваясь, но Арсень поддержал её. – Зачем перестал играть? Так хорошо было…

– Только хотел предупредить, что сейчас вы будете танцевать под классику.

Дженни согласно кивнула, а Джим, задержавшись на понимающем взгляде Арсеня, снова сел за клавиши.

Положил руки.

Адажио состенуто…

Щас я как дам адажио состенуто. Устрою ленто.

Низкий, до сердца пробирающий интервал – левая рука, первая триада нот в правой.

Дженни посмотрела на него немного непонимающе. Джим и сам не смог бы танцевать под такое, наверное. Но Арсень обнял её, прижал светлую растрепавшуюся головку к своему плечу. И Дженни, медленно покачиваясь под музыку, успокоилась.

Медленно.

Адажио.

Джим слегка прикрыл глаза – это помогало не отвлекаться на танцующих. Звуки шли от клавиш через пальцы, доходили до самой груди и там сплетались с тугой комок, звуча, вибрируя, заставляя сердце дрожать своей вибрацией.

Крещендо, Джим…

Мелодия громче, громче, сознание всем собой соприкасается с каждой нотой, всей своей сущностью Файрвуд нажимает на клавиши. Почему соната такой силы, такой потрясающей мощи – четырнадцатая? Или Бетховен мыслил другими категориями?

Три низких, вибрирующих интервала в левой руке, на усиление, в правой – лёгкие касания высоких нот.

Деминуэндо…

И снова – негромкие, мелодичные переборы. Так – до нового крещендо, до нового вибрирующего комка в груди, превращающего кровеносные сосуды в струны.

Как будто не он играет. Как будто им играют, иначе – почему он с таким содроганием ждёт звуков, вызываемых своими же пальцами? И эта пауза, периодически проскальзывающая в основной ткани музыки, как будто замирание сердца перед падением.

И – падение, новые переходы, новые переборы. Новые интервалы в левой руке, после которых кажется, что сердце уже никогда не начнёт биться.

Последние ряды нот, такие недосягаемые в начале, воспринимаются как обещание продолжения.

Деминуэндо, Джим. Деминуэндо… – голос в голове до ужаса напоминает Арсеневский. Но он спокойный и ниже. После него не хочется никуда идти, ни в какую ванную, а хочется закрыть глаза и молчать, молчать…

Деминуэндо…

Последнее касание клавиш. Руки поднимаются, всё ещё не веря, что музыка закончилась. Джим и сам не хочет в это верить, но факты – наиупрямейшая вещь на свете.

Поэтому его ладони мягко закрывают крышку рояля и ложатся на колени.

А сам Джим открывает глаза и смотрит на обнимающего Дженни Арсеня. Они уже не танцуют, кто знает, сколько. Оба стоят посреди гостиной.