Портреты Пером (СИ)

Дженни приглашает присутствующих к рождественскому ужину.

Джон гладит тарахтящего Табурета.

Ему остаётся немного. Кукловод уже беспокойно ворочается внутри, просыпаясь.

– Ребята! – Дженни салютует бокалом всем присутствующим. – Я так рада, что мы смогли устроить этот праздник… Знаете, когда я жила дома… Рождество для меня было хорошим и светлым праздником, и всё равно обычным. А сейчас, с вами, я даже чувствую, что оно – волшебное. И даже верю, что ночью придёт Санта. Вот правда, придёт.

– Ну, кто хорошо себя вёл, поднимите руки, – Арсень со своего места подначивает остальных. Довольный. Сидит между Джимом и Дженни – Джек отсел вообще по другую сторону стола. А их с Арсенем любимое кресло занимает Джим-подпольщик.

В воздух взвивается рука Зака. Потом, очень неуверенно – Джима-подпольщика.

Остальные смеются.

Джон подкручивает регулятор громкости, чтобы лучше слышать их. Табурет, слегка потревоженный его действиями, лениво дёргает ухом и открывает непонимающие жёлтые глаза.

– Чего проснулся? – Джон треплет его между ушей, но Кот всё равно глаза не закрывает. – Спи. А то вдруг Кукловод тебя выгонит?

Насмешливый прищур кота и демонстративное зевание показывают, что Кукловода он не боится.

Ну, хоть кто-то.

– Дженни, я абсолютно уверен, что ты не так уж плохо вела себя весь этот год, – доносится из колонок негромкий голос Файрвуда-старшего. – А вот уголь я бы подарил нашему неугомонному дуэту – Джеку и Арсеню. Арсеню – пару фунтов, Джеку – шесть.

Джек молчит, хотя Фолл ожидал услышать от него справедливое возмущение. Он даже предвкушал, как Джим скажет, что Арсень тут не так давно и поэтому много угля не заслужил.

Но Джек молчит. Скорее всего, из-за вчерашнего происшествия.

Интересно, они Джиму расскажут?

– Вообще-то, сейчас так холодно, что я не прочь бы получить уголь. Пару мешков. – Обстановку разряжает насмешливый голос Лайзы. – Вы не могли бы меня проинструктировать, насколько плохо себя нужно вести?

Разговор скатывается к обсуждению сначала сквозняков, потом вчерашнего снега. Джим пытается донести до собравшихся, что хотя бы неделю сейчас им простужаться не стоит, потому что пенициллин не готов, но его никто не слушает.

А за спиной уютно гудит обогреватель. У Джона мёрзнут ноги, и он с тоской вспоминает те носки, которые Дженни связала вчерашним именинникам. У него носки есть, но разве это – то? За ними даже вставать не хочется.

Поэтому Фолл прячет озябшие ноги под кусок свешивающегося пледа.

Становится теплее.

Табурет, на мгновение переставший тарахтеть, беспокойно потянул носом и напрягся. Чтобы угостить кота обрезком вчерашней варёной телятины, Джону приходится, чуть не падая со стула, перегибаться к прикроватной табуретке. Зато после куска мяса кот успокаивается и снова засыпает.

А телятина – подарок Кукловода. Заказал по телефону, после чего покинул тело Джона на весь вечер… и сегодняшний день. Ни одного поползновения перехватить контроль за… почти сутки. Тоже своеобразный подарок.

Только Джон не любит с кровью.

– А у меня тост! – неожиданно на мониторе Арсень встаёт и вытягивает перед собой бокал, – за Кукловода. Ладно, ладно, – смилостивился, увидев удивлённые лица товарищей, – не совсем за Кукловода. За праздник, который он позволил нам устроить. Так хорошо?

Никто не протестует, и Перо, обернувшись, с хитроватой и грустной улыбкой салютует стаканом в сторону стеклянного глаза камеры. Остальные эту улыбку не видят.

Джон, тоже улыбнувшись, салютует монитору в ответ.

Сейчас бы подать знак, что он услышал тост в свою честь.

Да и попрощаться хотелось бы.

Но – не судьба.

Где-то изнутри нарастает горячий комок тьмы, давит, давит на грудную клетку.

Последний глоток вина. Не хочется, пьёт только чтобы тост Арсеня не пропал даром.

Всё-таки, он здорово успел привязаться к некоторым обитателям особняка. К тому же Арсеню. Или Джиму, несмотря на то, что тот постоянно навязывает ему свою помощь. И, раз привязался, тем вернее нужно уходить. Потому что… нельзя привязываться к марионеткам. Это почти закон выживания.

Про Дженни и говорить не стоит. По поводу привязанности к ней он уже давно ощущает всплески раздражения Кукловода. Если бы потянул дольше...

Последним, прощальным взглядом обвести веселящуюся компанию в гостиной, закрыть глаза.

Вдохнуть поглубже. Упасть. В тёмную глубину себя, изредка вспыхивающую огненно-алыми трещинами.

Задохнуться.

Захлебнуться.

С колен спрыгивает Табурет, шипит враждебно, пучит жёлтые глазищи.

Кукловод открывает глаза.

Кукловод, отрываясь от созерцания мониторов, снова и снова оглядывает свою ладонь. Сжимает пальцы в кулак, очень сильно. Разжимает. Вслушивается в работу каждого сухожилия.

Ему всё ещё не верится, что это тело – его. Полностью. Не будет одёргивающего голоса в голове, не будет Джон ворочаться недовольно каждый раз, как Кукловод сделает что-то выходящее за рамки интеллигентной пропаганды истинных ценностей.

Это – его рука.

Это всё – его тело.

Он сидит перед своими мониторами, наблюдает за своими марионетками.

Полночь. Без нескольких минут. Все наелись, наигрались, разошлись – завтра начинаются трудовые будни.

Джон считал, что подобные перерывы в работе марионетками необходимы.

Кукловод считает, что такими перерывами вполне служат перерывы на сон и еду. Но этот праздник был желанием Джона, поэтому Кукловод не стал обрывать его на середине.

Дженни спит в своей комнате.

Джим только собирается – в его апартаментах сидит младший брат, мастерит нечто в углу кровати и старается не обращать внимания на пристальные взгляды дока.

Не дурак же Джим: его брат не вопит каждую минуту, не таскает с собой Арсеня и, кажется, мало ел.

Хотя, Кукловоду это всё безразлично.

Он увеличивает изображение с камеры в комнате Пера на один из мониторов. Арсень пишет. Он заканчивает обещанную Дженни картину. Сидит на кровати перед стулом, на спинку которого опирается грунтованный холст. Вокруг – тюбики красок, ёмкости под пластификаторы и воду, кисти, мастихин, куски картона с пробами мазков, тряпки, о которые он иногда вытирает кисти и руки. У кровати – опрокинутый стаканчик из-под кофе. Перо работает с увлечением. Не торопясь, иногда откидываясь, чтобы с расстояния посмотреть, как очередной мазок лёг в общую панораму. Рука, держащая кисть, наносит плавные, мягкие мазки. Иногда кисть сменяется мастихином, Арсень ребром инструмента очёркивает прожилки, контуры листьев и шишек. Арсень пишет хмель. Он умиротворён. Вовсе не так, как Арсень писал его, Кукловода, в первый раз – отрывисто, бешено, словно ловил ускользающую пульсацию только что вырванного сердца.

Но в этом всё равно жизнь!

Ещё пара кликов на увеличение. Пристально вглядеться в движения, в выражение лица.

Не понимаю

В комнату с понурым видом заходит Джек.

Кукловод, вздрогнув, в недоумении просматривает комнату Джима.

Джим спит. Кровать разобрана. Бардака, созданного братом, как будто и не было.

И когда успел?

Джек заходит в комнату Арсеня, топчется у двери.

Зачем Перу это недоразумение? Почему он тратит на него своё время? Почему фотографирует, рисует?

Кукловод в раздражении прибавляет звук динамиков.

– Собираешься протоптать дыру до первого этажа? – спокойно осведомляется Арсень. Он и не подумал откладывать кисть, только прищурился на своего лидера, высунувшись из-за картины.

Джек уселся на ящик, спиной к Перу.

– Работать надо, – выдал хмуро, подтягивая ближайшую коробку.

– Надо, кто ж спорит, – кивком согласился Арсень, возвращаясь к картине.

Некоторое время ничего не происходит.

– Знаешь, что, – Арсень вдруг кладёт кисть на сиденье стула и откидывается на кровати, заложив руки за голову. – Мы вчера договорились, что утром всё забудем. И – привет – утро давно уже прошло. Или скажешь, что я не уточнил, какое именно утро, а?