Жесткая посадка

воздух над моей головой.

В этот момент дверь халупы, которая стояла в трёхстах метрах от вертолёта, открылась, оттуда выскочил человек с полупустым мешком в руках, одетый в тёмно-синий костюм и кирзовые, обрезанные под подъём сапоги и опрометью кинулся к машине. Пробегая мимо, он крикнул: «Чего стоишь», - схватил меня за плечо и буквально затолкал в машину. «Это, что ли, ваш москвич?» - заорал он в кабину, перекрикивая даже оглушительный рёв вертолёта. «Чего наружи встал, улетели бы без тебя!» - снова обратился он ко мне.

Бортмеханик Петров, как и полагается последнему человеку в команде, вёл себя громче и значительнее всех. В мешке, который он держал на коленях, лежали другие мешки, на все случаи жизни - для мяса, для рыбы, для кедровых шишек, для солёных огурцов, для шкур, костей для собак, банок под икру и морскую капусту. Мешки составляли суть его жизни, как, впрочем, я узнал позднее, и суть жизни многих других бортмехаников, которых на Севере так и звали - «бортмешками». В задачи «бортмешка» входило требовать, выпрашивать, канючить, воровать любую продукцию, которая производилась в точке, куда садился винтокрылый агрегат оранжевого цвета.

– На Нельмане садиться будем, - проорал мне в ухо Петров, усевшись рядом и любовно поглаживая мешок с мешками. - Хариусов вяленых наберём. А тебя куда выбрасывать будем? В Орхоян? На побережье? Там сейчас горбуша идёт. Икра. Ну-ка, чего я взял под икру? А-а-а, вот оно! - Его лицо озарилось доброй радостной детской улыбкой, и я понял, что в Орхоян я прямо сегодня и попаду. Нельзя туда не попасть, раз икра.

Перелёт

Вертолёт ревел турбинами и трясся на земле, как трясётся доживающий свой век холодильник. В какой-то момент мне показалось, что вот-вот от него начнут отлетать болты, гайки, колёса и куски обшивки. Но минут через пять турбины сменили свой рёв на более тонкую песню, машина несколько раз приподнялась и вдруг непринуждённо и легко ушла в небо. Внизу пронеслось изумрудно-зелёное махровое одеяло с разбитым на нём зеркалом - пойма Амура, а затем в иллюминаторах (позднее я узнал, что они зовутся блистерами) появились слои рваной серой ваты.

– Море, - проорал мне на ухо общительный «бортмешок».

– Какое море? Это же туман!

– Ну, Москва, ну, дикость! Туман-то он от чего бывает? От моря, вестимо! Где море, там и туман.

Наблюдать море, представленное перед нами туманом, мне совсем не хотелось, болтать с «бортмешком» - тоже, и я незаметно задремал под покачивание фюзеляжа и рёв двигателей.

В cледующий раз я открыл глаза, когда вертолёт ощутимо качнуло.

Я выглянул в окно и не поверил своим глазам - прямо под брюхом машины, буквально в десяти метрах промелькнула вершина горы - серый развал гигантских камней, торчащие тут и там кусты какой-то сосны - и эта вершина сразу же оборвалась гигантской каменной стеной, уходившей вниз на несколько сотен метров. Там, в конце обрыва, зияла небольшая лужайка и блестели на солнце, как капли ртути, несколько озёр. Я не успел сосредоточиться на этом,