Жесткая посадка

утся не раньше завтрашнего утра. Потом они должны перелететь на корабль или где они там стоят. На побережье они вряд ли будут базироваться. Здесь негде, а в Орхояне такая авиагруппа вызовет много вопросов. На корабле тоже - подготовка, обсуждения-совещания. Ну, дня через три могут начать тундру утюжить.

– Значит, уходить надо, - сказал Егор. На север пойдём, к границе Якутии. Вообще в лес, в тайгу. Через год вернёмся. А ты куда пойдёшь, Зим?

– Я пойду к самолёту. С Живцом вместе. Куда дальше - тебе об этом, Егор, лучше не знать. Без обид говорю. И вообще - лучше забыть на всю жизнь, что встречался со мной.

– Зачем забывать? Всегда приходи в род. И ты приходи, Живец. Гляди, как ноги расходил - года через три мы из тебя пастуха сделаем. И вообще - ты храбрый.

– Но глю-упый, - протянул кто-то из пастушат, и мы все рассмеялись.

Но это был смех сквозь слёзы.

Мы подремали часа три у догорающего костерка оленеводов. Сами они сразу ушли к своему стойбищу - их невысокие нагруженные фигурки ещё долго угадывались в сумраке долины. Совершенно безжалостные люди в совершенно безжалостном краю. И я снова удивился тем благостно-буколическим рассказам о жизни северных аборигенов, которыми в советские времена нас пичкали прикормленные властями писатели. Хотя… Может быть, это и есть другая сторона жизни, та, о которой я уже никогда ничего не узнаю.

Мы медленно поднимались наверх - к самым вершинам Хребта, которые ещё четыре дня назад представлялись недосягаемыми джомолунгмами и канченджангами. Теперь я, со слов моих товарищей, знал, что Хребет считается невысоким и перевалить через него на оленях или на собственных ногах можно в любом месте. Совсем скоро это предстояло доказать и мне…

Мы поднялись к перевалу на самом рассвете. Солнце поднималось из моря и заливало его стеклянную поверхность оранжевым пронзительным светом. По обеим сторонам от нас высились горы - красивые до такой степени, что казались выдуманными каким-нибудь безумным эстетствующим художником. Эти разрушенные скалы, чудом держащие на небольших опорах многотонные камни, - будто статуи на таинственных островах, созданных воображением Роберта Говарда, арки и постаменты, будто оставшиеся от разрушенных храмов и крепостей чудовищной величины. Перед нами было иззубренное лезвие Хребта. Мы находились на его острие. По одну сторону синел сумрачный материк Евразия, а по другую - распахивалась пылающая простыня Охотского моря. А я стоял на этой границе миров и всем своим существом впитывал красоту окружающего нас пространства. Зим постоял на перевале, будто одна из скал, поставленная здесь природой.

Затем зашагал вниз своей скользящей бесшумной походкой стрелка.

– Ну и куда мы идём? - осторожно спросил я. - Где этот самолёт?

– Прямо под нами. - Зим повернулся ко мне и усмехнулся. - Где-то часов пять до него.

Мы двигались не по дну долины, а по гребню отрога, ведущего к морю, - в двух третях от подножия. Отрог был сложен из крупных камней, размером с предметы бытовой мебели,