Зверь лютый. Книга 22. Стриптиз

-- По делам твоим видно - господь дал талант. Будешь работать у меня. Мне ныне - много икон надобно. Дам место, краски, учеников. Богомазить будешь... по канону. И - по душе. А ты, игумен, собирайся. Пойдёшь с братией на Сухону. Надобно и в те края слово христово нести.

Игумен по-возмущался, начал, было, слов громких говорить. Потом затих: будучи из людей Феодора, возвращаться в Ростов он... очень не хотел. Через неделю монахи ушли ставить скит на Глядене, а Хрисанф приступил к созданию мастерской у меня во Всеволжске.

Человек талантливый, он не только основал новое течение в иконографии, но и воспитал множество учеников, создал множество икон, украсивших стены церквей. Рисовал он и портреты сподвижников моих, и орнаменты для наших изделий, и... и многое иное.

Детинец был срыт, ров засыпан. Разобраны и засыпаны те ямы-душегубки в посаде, которые они называли своими домами. Укрепления "Окольного города" - остались, не было повода разрушать. А сам городок и сельская округа застраивались и заселялись заново. Семьями из мари и эрзя, мокши и шокши, рязанцев и муромцев, московских литовцев и булгарских освобожденцев... Русскими людьми. "Стрелочниками".

Сам процесс реформирования этого анклава - оказался очень познавателен. Была наработана технология реализации "Каловой комбинаторики" применительно к русскому городку и сельской круге. С выделением двух типов добровольцев - "с вещами на выход" и - "в землю обетованную", с упреждающей изоляцией элиты и наиболее "авторитетных" персонажей, с временным закрытием церквей... вплоть до подчистки местности силами уже новосёлов.

Сформировалась группа людей - носителей такой технологии, которая, с моей подачи, получила название "команда ликвидаторов". Или - "могильщиков феодализма".

Городец Радилов был первым русским городом, взятым под мою руку. Не тукым, не кудо, не вели - город с сельской округой. Кабы не этот опыт - позже, войдя в Русь, в коренные земли - много бы ошибок наделал. Большой кровью несуразицы мои обернулись бы. А так... всё ж по-менее.

Ясно увидал я: власть местная - всегда, вся - мне враг. Кто из вятших "спит на топоре" - тот войной пойдёт или тайно извести попытается. Кто норовом тих или к миру привык - будет шипеть, злобиться, гадить исподтишка. С дальними иными, вроде боярина Гороха Пребычестовича в Гороховце, можно и миром дело вести. Пока он и выгоду от моих приказчиков получает, и опаску от Боголюбского имеет. Но чуть я в силу войду, чуть мои земли ближе придвинутся - в горло вцепится. Не потому, что он - плохой, а потому, что я - другой. Что дела мои - им во вред. Потому что от меня - перемены. А им - того не надобно. Им мои новизны - нож к горлу.

Я про иного и не думаю, никакого зла на него не имею, а ему, от дел моих, уже тошно. Уже мечтается "Зверя Лютого" закопать да и жить по-прежнему. Как с дедов-прадедов бысть есть.

И второе: люд простой, народишко - тоже против меня. Как та Буйна Суздалева. Пойдут убивать и умирать. За власть. Для который они - быдло. Против пользы своей пойдут, ибо её не разумеют.

Один зверь лесной мне в чащобах радуется. Что охоту запретил. А люди-то... злобятся.

Дружина вернулась из похода, Хохряковича кинули в застенок. Он и не запирался. Юлил, канючил, вымаливал... Всё, примерно, как я представлял.

Чудака взяли на чужой жене. А чего ж нет? Что с того, что не своя? А всё едино - сла-аденькая. Тут пришёл муж. Как в анекдоте, но по жизни. В потасовке Хохрякович разбил мужу нос.

Тот тут же, с соседями, отволок героя-любовника к воеводе на суд. Вира "за нос" по "Русской правде" не неподъёмная, но... Бабёнка вопила, что он её изнасиловал. Удвоили. Кафтан на муже порвал - добавили. Вкинули в поруб. Дали ощутить близость калёного железа и... необратимых последствий для здоровья. Поманили альтернативой:

-- Послужишь мне - отпущу на все четыре стороны. Русь-то велика. Уйдёшь, к примеру, в Новгород. А там-то... с полной кисой... Заживёшь богато-счастливо. А если "нет"... Славно ль в Волге быть утопимому?

Хохрякович сдавал всё, что знал. К счастью - знал он не про всё. Какие-то слухи о братстве точильщиков до него доходили. Он попытался разговорить напарника. Тот удивился - этот перепугался. Люди Радила паренька попытались тихонько прибрать. Взяли, а он вырвался - кое-чему ребятишек учат. Была свалка. "Убит при попытке к бегству".

Тут у Хохряковича запекло по-настоящему. Уловив настрой Радила на уничтожение Всеволжска, он начал его в этом поддерживать. Изо всех своих соображательных сил. С его подачи Радил уверовался, что я пошлю послом Акима. И мстить за него буду без удержу. Что и позволит подставить меня под гнев Боголюбского.

Увы, страсти-мордасти - хороши с сударушкой на постелюшке. А в делах государственных холодная голова надобна.

Был суд. Был вердикт: "смертная казнь через отрубание головы машиной". По статье: "измена присяге с отягчающими".

В ночь перед казнью ко мне пришла Домна. На коленях стояла, просила:

-- Ваня! Ванечка Не казни его смертно! Гада этого ползучего! Пожалей сволоту окаянную!

-- Домнушка, ты вспомни. Сколь он тебе горя принёс, как сердце твоё рвалось-мучилось, как тебя помоями обливал, как унижал да небылицы выдумывал. Как хвастал твоей верой в него, твоей любовью... Насмехался, изгалялся. И ты простить просишь?!

-- Ваня, ну... он же... в нем же и хорошее есть... Я ж... Ваня! Я ж люблю его! Подлеца окаянного...

-- Я не сужу его за подлость, к тебе явленную. Меж мужем и женой разбираться - всегда в дураках быть. Но дела государевы, измена, предательство сотоварищей... Через него один парнишка погиб, у другого... на всю жизнь калека. Дружине моей в бой идти пришлось - павшие есть. На нём - смерти людей моих. Такому - жить не должно. Повинен смерти. Иди.

Единственное, что по её просьбе сделал - голову не отдал чучельникам. Так и закопали вместе с телом.

Конец восемьдесят седьмой части

Часть 88. "Запущены моих друзей дела, нет в их домах ни музыки, ни..."

Глава 481

Весна идёт, солнышко пригревает, у нас коров во дворы выгонять начали - на свету постоять, загару поднабраться.

Тут заявляются Кастусь с Елицей. Они, как я понял, до самого порога моего между собой спорили. То Кастусь хотел, чтобы она сама ко мне пошла, то, взревновав, решил один идти, то...

Заявились. От морозца да от ссоры красные. Сели по углам, друг на друга не глядят, пыхтят, носы воротят... Дети. Обиженные, раздражённые, испуганные.

-- Ну, мОлодец с красавицей, с чем пожаловали?

-- Пыф-пыф... Я учение закончил, уговор наш - исполнил. Теперь давай мне землю. Княжить буду.

-- А ты что скажешь?

Елица щёчками розовеет, нос в потолок уставила. Потом понесла скороговоркой:

-- Да что он выдумает! Не того просит! Это ж глупость явная! Ты ж никаких уделов у себя давать не будешь! Хорошо ещё - сунешь посадником! В болота, в чащобы глухие! Ну почему нельзя понять! Лучше бы в службу просился! Был бы на коне, с сабелькой! Как Чарджи...

-- А! Так тебе тот чёрный торк - глаза застит?! Говорили мне, что ты на него облизываешься! Ты... ты...!