Одиночество зверя (СИ)

— Игорь Петрович, у нас всё готово, — объявил Дмитриев, остановившись в нескольких шагах от президентского кресла и его обитателя. — Готовы к выезду в любой момент.

— Замечательно. Присаживайтесь, Евгений Александрович, — Саранцев указал ладонью на ближайший стул, и Дмитриев уселся именно на него, расстегнув пиджак и откинувшись на спинку, словно заботился о пояснице.

— Нам ещё нужно обсудить несколько вопросов перед поездкой, — продолжил президент, вытащил из письменного прибора ручку и опустил взгляд на бумаги перед собой, хотя ничего нужного для развития ситуации прочитать в них не мог, а написать — и подавно. Он только не хотел слишком пристально заглядывать в глаза собеседника. Боялся разглядеть в них осведомлённость и другие признаки собственной слабости. И тут же подумал, что отвёл взгляд слишком поспешно и даже суетливо, выдав свой страх. Действительно поспешил или нет? Нельзя же повернуться к Антонову и поинтересоваться его мнением на этот счёт. К сожалению. Нужно сидеть в своём кресле и продолжать говорить, изображать безразличие и казаться самому себе отличным актёром. Саранцев задумчиво теребил двумя пальцами ручку, изредка она ударялась колпачком о столешницу и звякала.

— Кажется, я догадываюсь, какие именно вопросы вы имеете в виду, — произнёс Дмитриев, неторопливо взглянул на Кореанно и вновь обратился к охраняемому субъекту. — Игорь Петрович, могу только снова повторить старые истины — инструкции придуманы не от скуки и не для создания помех в деятельности пресс-службы. Я обязан хорошо делать работу, я занимаюсь ей едва ли не всю свою жизнь, владею всей необходимой информацией и не вижу причин идти на должностное преступление ради получения эфемерных политических выгод.

Саранцев перестал крутить в пальцах «паркер» и посмотрел на Дмитриева — дольше избегать его взгляда невозможно. Нужна демонстрация силы, выходка уличного хама в разобщённой уставшей толпе, когда никто не даст отпор. Я не мечусь в поисках отсутствующего выхода, я держу себя в руках и не помышляю о капитуляции.

— Вас устроит моё письменное распоряжение? — тихо, едва ли не робко поинтересовался президент, вновь обращая всё внимание на письменные принадлежности. — Я не заключённый и не обязан соблюдать ваши ведомственные инструкции. Вожжа мне попала под мантию, в конце концов!

— Разумеется, Игорь Петрович, я не могу вам приказывать, — быстро ответил Дмитриев, и лицо его сразу посерело. — Но, мне казалось, мы понимали друг друга прежде. Вы не можете идти на необдуманный риск, поскольку несёте ответственность перед страной.

— Хотите сказать «если несёте»? Донесу как-нибудь, Евгений Александрович. Я не совершаю акт государственной измены, просто хочу отвлечься на несколько часов от повседневной рутины. Или вы считаете недопустимым использовать рабочее время для личных встреч?

— Я не определяю ваш рабочий график, Игорь Петрович, и никогда не пытался. Мы с коллегами всего лишь обеспечиваем вашу безопасность, и уверяю вас, делаем своё дело хорошо. Юлия Николаевна думает совсем о других материях и имеет полное право, но только до той поры, пока не вступает в противоречие с основополагающими принципами существования государства.

— Так уж и государства! — не сдержалась Юля. — Я подрываю устои государственности, никак не меньше. По-моему, вы просто хотите облегчить себе жизнь за счёт всех остальных, поскольку считаете себя наиважнейшей государственной структурой.

— Юлия Николаевна, вы слишком резки, — заметил Саранцев, недовольный выступлением бывшей журналистки.

Всё не может забыть боевого прошлого. Трудно её осуждать, но неуместные пикировки с директором ФСО сейчас не нужны совершенно. Одно дело — конфликт с президентом, пусть даже не лучшим из возможных, другое — с несдержанной девицей. Дмитриев действительно владеет профессией в совершенстве, и в сложившемся положении прав. Его нужно привлечь на свою сторону, а не унизить и растоптать.

— Евгений Александрович, давайте конкретизируем предложения сторон, — примирительным тоном продолжил президент. — Ваши люди ведь негласно взяли ситуацию под контроль вокруг этой злосчастной школы?

— Разумеется.

— Посторонних в здании тоже нет?

— Нет.

— Какая же опасность может мне там грозить?

— Обстановка может измениться в любой момент, хотя бы вследствие неадекватного поведения какого-нибудь человека, прежде совершенно безобидного, — менторским тоном разъяснял азбучные истины Дмитриев. — Старшеклассники с головой совсем не дружат, и невозможно заранее предусмотреть все их глупые и опасные выходки.

— Не набросятся же они на меня всей толпой с ножами и бейсбольными битами!

Дверь кабинета распахнулась, и на пороге возник министр внутренних дел Муравьёв. Саранцев внутренне чертыхнулся — нужно было помариновать его в предбаннике. Неловкость отдалённо напоминала шахматную партию против сильного противника — кажется, будто у него больше ходов, чем у тебя. Видишь свой лучший ход, но не можешь его сделать из-за необходимости отражать атаку на другом фланге или из-за превентивных контрмер, предпринятых визави. Правда, в данном случае аналогия видится порочной — сам ведь вызвал к себе ещё одного опытного служаку. Теперь они вдвоём его дожмут.

Личность министра внутренних дел занимала Саранцева давно и особым образом по сравнению с прочими членами кабинета. Внешне он никогда не сближался с Покровским и временами числился едва ли не в числе его противников. Во времена генеральского губернаторства Муравьёв возглавлял главк в МВД, и в прессе периодически всплывали невнятные сообщения о неких расследованиях злоупотреблений новосибирской власти, хотя суд так и не случился. Муравьёв нужен ему сейчас, но он в числе первых узнал о преступлении Светки и наверняка уже выстроил собственный план поведения. В основание прожекта наверняка легли исходные положения, известные только Муравьёву и его ближнему кругу. Игорь Петрович пожалел о невозможности забраться в голову министра и хорошенько пошуровать там в поисках тайн своего премьера. В своё время Покровский сам предложил новому президенту кандидатуру Муравьёва и предпочёл не заметить удивлённой мины на лице Саранцева. Прошло лишь несколько месяцев после выборов, совсем недавно сформировано правительство, не случилось каких-либо происшествий. В чём же причина нежданной перестановки? Покровский тогда ответил на вопрос скупо, но доходчиво — сослался на некие новые обстоятельства, необходимость оптимизации работы ведомства и прочие мотивы. Игорь Петрович всегда трудно шёл на спор с бывшим президентом, а тогда и думать о таком своеволии не пробовал. Просто попытался изобразить дело своим собственным решением, и части сторонних наблюдателей оно именно таким и показалось.

— Проходите, Валерий Павлович, — деловито кивнул Саранцев в ответ на приветствие вошедшего, указал на ещё один свободный стул и решил немного пошутить. — Мы тут с Евгением Александровичем пытаемся вычислить оптимальное соотношение опыта и новых методов в работе правоохранительных структур на примере одной конкретно взятой коллизии.

Дмитриев не счёл нужным улыбнуться, Муравьёв молча выжидал, сложив перед собой на столе ручки и блокнот. Он смотрел в глаза Саранцеву и отводить их не собирался, поскольку не знал за собой вины и прочих причин для смущения. Счастливый человек.

— Лично я — горячий сторонник новизны, — объявил вдруг Антонов.

— И я, — поспешила поддакнуть Кореанно. — Обстоятельства изменились, и мы должны измениться вместе с ними.

— А я — противник, — не стал отмалчиваться Дмитриев. — Тем более, если вы одновременно ещё и в епархии Валерия Петровича срочно решили произвести реформы.

— Какие реформы? — живо откликнулся Муравьёв, и непроницаемость слетела с него, как сдутая ветром кепка.

Игорь Петрович всю свою жизнь относился к людям в погонах с иронией, но тщательно её скрывал. Не брался предсказать их реакцию на его небрежность — вдруг объект шутки окажется контуженным и не станет сдерживать чувств. Оба службиста явились в хороших костюмах и белоснежных рубашках, но он много раз видел их обоих в форменных кителях и машинально всегда представлял их обмундированными — тогда их слова, поступки и вообще поведение сразу становились объяснимыми. Он ведь не требует от них ничего ужасного, незаконного или катастрофически трудного. Простое дело — зайти в обыкновеннейшую среднюю школу и добавить ещё одну машину в кортеж из шести машин. И вот поди ж ты — прямо генеральную ассамблею развели!