Студентка с обложки

— Трогай.

Я погружаю палец в грудь Греты. Он отскакивает.

— Не так! Это же не желе! — упрекает меня она, хотя ее грудь действительно дрожит как желе. — Ты хочешь знать, как они на ощупь? Так щупай!

Я сжимаю пальцы. П-пяу! Грудь плотная и твердая; на секунду мне показалось, что я сжимаю один из этих мячиков для снятия напряжения, что обычно лежат на кассах в магазине. А потом грудь пропадает: Грета садится на корточки, раскрывает сумку и начинает яростно в ней копаться.

Коробочка серебряная и немного оцарапанная. Интересно, что же стало с золотой, но я не спрашиваю. Я просто смотрю, как обычно, и жду, пока она достанет ложечкой кокаин, соберет в кучки и разделит на длинные тонкие дорожки. Грета даже не замечает, что я молчу, — она ушла в себя, я ее вижу, но ее здесь нет. Или ушла я. Я стала соринкой. Мухой на стене. Я ничто. И лишь когда моя подруга втянула три дорожки из четырех с края белой керамической раковины, я возвращаюсь. Она протягивает мне серебряную соломинку.

— Вот, крошка! Это тебе.

«Изредка, — говорила мне Грета. — Я нюхаю его изредка». И я поверила. А теперь не верю. Почему? Что изменилось? Она похудела? Недоспала двадцать часов? Коробочка серебряная, а не золотая? Унции, дюймы, цвета. Ничто. Но этого достаточно. Достаточно, чтобы поверить: может, Грету и создал Бог, но она не ангел. Она всего лишь девушка с расширенными зрачками и сопливым носом. Похудевшая и осунувшаяся, слишком худая для своих имплантов. Девушка, которую не увидят в юбилейном номере «СИ» ни пять, ни десять, ни двадцать лет спустя. Потому что Грета исчезнет.

Грета встает и подходит ко мне, помахивая соломинкой. Ее голос дразнит и мурлыкает:

— Ну же, крошка, я знаю, ты этого хочешь! Он тебе раньше так нравился. Он… и я.

Я отказываюсь от кокаина. На поцелуй отвечаю — из жалости.

— Я не пойду на операцию.

Байрон морщит лоб. Открывает рот, чтобы возразить, но я не дожидаюсь звуков.

— Я лучше буду «человечком из палочек». Я мигом сброшу вес, — заявляю я. — «Оптифаст», диета «Беверли-Хиллс» — что хочешь.

Я смотрю на своего агента. От короткой стрижки его глаза кажутся больше, взгляд — пронзительнее.

— Лондон, — наконец произносит он.

Лондон? Почти все диеты называют местами, где можно носить бикини, а не теми, где на обед подают блюда с пугающими названиями вроде «Жаба в дыре» или «Пятнистый Дик» или в этом и есть смысл?

— Что за диета?

— Это не диета, а город, — отрезает Байрон. — Если не хочешь на операцию, тебе стоит поработать лето там. В Лондоне любят грушевидные формы: та же Ферджи^[65], мадам Эдна^[66] и так далее.

Джастина поднимает глаза от таблицы.

— Мадам Эдна из Австралии, — говорит она.

— Мадам Эдна — мужчина, — поправляю я. Мне кажется, это важнее.

— Кому какое дело? — кричит Байрон, выведенный из себя нашими мелкими придирками. — Главное, что в Лондоне ты добьешься успеха! Ты станешь звездой.

— Звездой?..

Дальше события развиваются быстро. Джастина и Джон звонят во все агентства и бюро путешествий. Я иду домой, чтобы поделиться новостью и собрать вещи.

Изменение планов всех устраивает. Пикси сперва огорчается, но потом заявляет: «Пожалуй, лучше, что ты не сделаешь себе грудь, пока учишься в универе. А то вместо Пятницы станешь Сиськой». Отец, вволю похваставшись беспроводным телефоном, который наконец поставил («Так, я уже на веранде. Так, я уже на пристани — ты представляешь, Эмма? На пристани!»), говорит: «Лондон? Прекрасно! Ты же все это проходила! Лондон — это Диккенс!» Афоризм кажется ему таким удачным, что он его повторяет. Даже мама — хотя я подозреваю, что она никак не оправится от моего высокого среднего балла — видит мою поездку в положительном свете: «Погружение в иностранную культуру всегда полезно».

Они не против, чтобы я провела лето в Лондоне. В самолете я решила, что я, пожалуй, тоже не против. Кто знает — может, это идеальное решение. Мало того, что Лондон — это круто: достаточно экзотическое место, чтобы ехать туда с паспортом, но не настолько экзотическое, чтобы пришлось освежать знание иностранных языков. Правда, там опасно для фигуры. Англия — страна пышек, жареного гуся и йоркширского пудинга — всевозможных пудингов. Пу-динг. Одно слово вызывает в воображении животы, нависающие над ремнями, жирные бока, ягодицы в складках целлюлита. Да, моя грушеобразная фигура придется в Лондоне как раз ко двору. А когда она исчезнет, исчезну и я. Я будто еду на курорт для худеющих, которые рекламируют на последних страницах журналов: «Сбрасывайте вес, наслаждаясь шикарными видами!» Итак, летом 1989 года я не была в восторге от подобной перспективы, но решила получить от поездки все, что смогу.

Глава 15

ЕВРОПЕЙСКИЕ СТАНДАРТЫ

— Здравствуйте!

Моя спортивная сумка громко шлепается на каменный пол.

— Эй!.. Есть кто дома?

Согласно инструкциям, я прибыла в дом 55 по улице Саут-Клэпхем-Коммон. Снаружи дом выглядел элегантным городским особняком, но внутри оказался самой что ни на есть типичной общагой. На крючке висит байка Майамского университета. На перилах сушится ярко-розовое пляжное полотенце. Поверх ряда практичной английской обуви — три пары роликовых коньков.

По лестнице спускается высокий мужчина с седоватой шевелюрой.

— Наконец-то брюнетка! — восклицает он.

— Рада сделать вашу жизнь ярче, — говорю я… Кому? Видалу Сассуну?

— Эдвард Джонс, — улыбается он и протягивает руку.

— Эмили Вудс.

У меня еще никогда не было квартирного хозяина. Я ожидала увидеть мистера Роупера из сериала «Трое сверху». Хотя Эдвард почти того же возраста, во время обхода дома обнаруживается, что он гораздо дружелюбнее и вообще ведет себя гораздо приличнее. Дом тоже симпатичный, даже очень: сочетание белых диванов в чехлах с эбеновой колониальной мебелью. Куда элегантнее, чем сулила прихожая, и гораздо лучше, чем обещанное Байроном (мол, моделей селят в настоящих трущобах). А мне, похоже, повезло.

— Это что? — спрашиваю я, указывая на гигантское сооружение у кухни, которое подозрительно напоминает телефон на последнем месяце беременности.

Эдвард кривится.

— Таксофон. После того как уехали прошлые девушки, мне пришлось оплачивать три страницы разговоров с Испанией. На две сотни фунтов.

Я присвистываю.

— Вот именно. Правда, этот новый ужасно неудобный. Знаешь что? Будешь вести себя хорошо — дам тебе пользоваться своим, — говорит Эдвард и подмигивает.

Я широко улыбаюсь.

— Спасибо!

Тур по дому включает холодильник — на полке моделей пусто, если не считать полутора бутылок шампанского и нескольких коробок какого-то английского варианта «Капитана Кранча», — и завершается в заднем холле. Эдвард открывает дверь, за которой обнаруживаются запущенный газон и две блондинки в шезлонгах.

— Эмили Вудс, познакомься с Вивьен Дю Шамп и Рут Фут.

Заслышав голос Эдварда, парочка подает слабые признаки жизни, как ящерицы, которым тучка перекрыла солнце.

— М-м-м-н-н, — мычит платиновая блондинка, лежа на животе.

Золотистая блондинка поднимает козырек и меряет меня взглядом.

— Рут, вот Эмили, она из…

— Америки, — объявляю я.

Эдвард со смешком отвечает:

— Да, милая, они тоже. Из какого штата?

Американки?! A-а. Почему-то — теперь совершенно неясно, почему, — мне казалось, что этим летом я буду в Лондоне единственной моделью из Америки. А значит, экзотичной и популярной. Я воображала себе, как прихожу на собеседование в наряде, слегка отдающем патриотизмом, — «Хэлстон» или «Боб Маки», — и меня сразу же узнают. С криками «США! США!» все кидаются ко мне, сопя носами и пытаясь уловить бодрящий аромат настоящего кофе. Если мне уж суждено делить кров с двумя блондинками, почему им было не оказаться шведками… Некрасивыми шведками?