Квантовая ночь (ЛП)

— Мне правда очень жаль, Джим.

— Паралимбические повреждения, — я думал вслух. — Но… — Я положил руку с растопыренными пальцами себе на грудь. — Моё сердце…

— Да? — отозвался Менно.

В голове плыло. Гопник с ножом, парень с редкими зубами, замерзающая на тротуаре кровь. Я помнил это так ясно. И…

Нет. К чертям. Нет. Вспомнилась другая старая работа — я сам цитировал её в нескольких своих статьях: Армин Шнайдер, «Спонтанные конфабуляции, связь с реальностью и лимбическая система». Шнайдер утверждал, что люди с лимбическими повреждениями передней части становятся абсолютно убеждёнными в своих объяснениях событий, несмотря на то, что они их полностью выдумали.

Я смотрел на Менно, а моё маленькое отражение смотрело на меня из его чёрных очков. Я не считал себя каким-то особенным мачо и, конечно же, в раке груди не было ничего смешного, но всё-таки мужчины ведут себя странно, когда дело касается этой части их анатомии, и нападение с ножом — история гораздо более интересная, однако…

Нет, нет, я должен был быть в Виннипеге — какую там дату назвала Сэнди Чун? — какое-то там февраля…

Девятнадцатое февраля. Понедельник, девятнадцатое февраля. Первый рабочий день Недели Чтения — или, как её называли мои менее увлечённые учёбой друзья, Лыжной Недели: то время учебного года во всех канадских университетах, когда занятия не проводятся, чтобы дать студентам возможность наверстать упущенное. Да, если бы я хотел удалить опухоль, я бы устроил так, чтобы сделать это во время поездки к родителям в Калгари. О Боже.

Я снова посмотрел на Менно.

— Что ты со мной сделал…

— Мне очень, очень жаль. Я правда пытался помочь.

Я задумался, облокотившись на дверь офиса.

— Эта штука с внутренним голосом — вернее, с отсутствием внутреннего голоса: ты о ней что-нибудь публиковал?

Менно покачал головой.

— Как я сказал, весь наш проект был засекречен. И когда Дом уехал в Штаты… ну, это ведь на самом деле был его проект.

— Ты сделал важнейшее открытие — что философские зомби существуют! — и молчал о нём все эти годы?

— Я должен был молчать, — ответил Менно. — Я меннонит.

— И что? — сказал я. — Идея человека без внутреннего мира как-то противоречит твоим религиозным верованиям?

— Что? Нет, нет. Ну, то есть, да, полагаю, так и есть — где же тогда душа и всё такое? Но я говорю не об этом. Меннониты — пацифисты. Я не мог рассказать военным о том, что мы обнаружили. Господи, ты только представь себе, что бы они сделали, если б узнали! Пушечное мясо в самом буквальном смысле. Они бы использовали наш метод, чтобы узнать, из кого из солдат получатся самые лучшие бездумные автоматы. Я должен был похоронить это открытие так глубоко, насколько в моих силах.

Его слова ошеломили меня.

— Ты думаешь, эф-зэ бездумно послушны?

— Я знаю это — потому что пока я не начал возиться с твоей амигдалой, ты сам был таким. Я был поражён, когда Дону удалось уговорить тебя продолжить участвовать в экспериментах; я считал, что ты нас видеть больше не захочешь. Но дядька в белом халате что-то тебе сказал, и бум! — да, сэр, как пожелаете, сэр; без проблем, сэр. Философские зомби — не лидеры; они последователи. Сами они ничего не хотят. Боб Алтемейер, вероятно, идентифицировал эф-зэ в ходе исследований авторитарных последователей, и Стэнли Милгрэм практически наверняка идентифицировал их в 1961 в своих экспериментах с подчинением авторитету. Разумеется, эф-зэ ударит кого-нибудь током просто потому, что ему сказали это сделать; у них нет внутреннего голоса, который бы возразил против этого. Слава Богу, твой внутренний голос вернулся.

— То есть, нет вреда — нет вины, да? Всё случилось к всеобщему удовольствию? Ты украл у меня полгода жизни!

Я ожидал какого-то протеста; неважно, насколько справедливы обвинения, большинство людей рефлекторно пытаются оправдаться. Но Менно лишь сидел, а потом, после долгого молчания, снял очки, положил их на стол и посмотрел на меня.

Своими мёртвыми стеклянными глазами.

— Я ужасно переживал из-за того, что стало с тобой, Джим. Ты не представляешь, как сильно меня это грызло. И, как психолог, я знал всё об индикаторах, признаках — о противоестественном спокойствии, что овладевает человеком после того, как решение принято. Когда я принял моё решение, я сразу узнал его, но, несмотря ни на что, оно казалось мне верным.

Его глаза всегда смотрели строго вперёд; он не мог ими двигать. И он смотрел на меня, по крайней мере, сидел лицом ко мне, и хотя он моргал в обычном темпе, его взгляд не отклонялся ни на йоту. Хоть я и знал, что он не может ничего видеть сквозь эти стеклянные сферы, это нервировало даже больше, чем змеиный взгляд психопата.

— Ты думаешь, это легко — жить с тем, что ты сотворил? С тем, что я сотворил? — Он покачал головой; слепой взгляд заметался, словно лучи спаренных прожекторов. — Это мучило меня. Я не мог спать; не мог… ты понимаешь. — Он помолчал. — Однажды вечером я поехал в Дофин [40] — долгая поездка по практически пустому шоссе. По бокам дороги росли деревья, как я и ожидал, но — и это безумно расстраивало — практически саженцы, молодые вязы. Мне хотелось чего-то массивного, чтобы я был уверен, что оно не сломается. А потом я их увидел — целую рощу. Я повернул машину в самую гущу и вжал педаль в пол. И, в общем… — Его рука круговым движением обвела лицо. — Вот это. — Он слегка пожал плечами. — Я не на такой результат надеялся, и поверь мне, это ужасно — быть слепым все эти годы. — Стеклянные сферы снова обратились ко мне, и я смотрел в них так долго, как только смог. — Джим, я не могу исправить то, что сделал, но признай, что, по крайней мере, в какой-то степени я за это заплатил.

17

Я всё ещё был под впечатлением от откровений Менно, когда такси высадило меня у Канадского музея прав человека. Формой здание должно было напоминать голубиные крылья, охватывающие стеклянный шпиль, поднимающийся на сотню метров в небо, но мне оно казалось больше похожим на пончик, который Бог насадил на дорожный конус.

Я опаздывал, и Кайла уже выписалась из гостиницы; она прислала эсэмэску о том, что подходит к стойке регистрации музея. Я поспешил внутрь, кивнув на ходу статуе Махатмы Ганди — я всегда выполнял этот маленький ритуал, когда посещал музей.

Регистрация располагалась в Саду Размышлений — обширном вестибюле, прилегающем к зеркальному пруду. Он был огорожен репликами базальтовых колонн Дороги гигантов в память о североирландских событиях. Большинство мужчин были в костюмах и при галстуках, но я был одет в более повседневной манере; мы с Кайлой собирались провести весь остаток дня в дороге, и я хотел, чтобы за рулём мне ничего не мешало.

Я огляделся, но не обнаружил никаких следов Кайлы. Однако я заметил Ника Смита, партнёра в бухгалтерской фирме, которая помогала спонсировать цикл лекций. У него был густой загар гольфиста, граничащий с солнечным ожогом; он оживлённо общался с чернокожим мужчиной лет тридцати пяти. Когда я проходил мимо, он говорил: «Не знаю даже, как об этом сказать, но…»

Ник заметил меня и на секунду отвлёкся от разговора.

— О, Джим, я хочу тебя кое-кому представить. Джим Марчук, это Дариус Кларк. Джим здесь в совете директоров. — Дариус стоял, как военный по команде «вольно», со сцепленными за спиной руками. Ник, повернувшись к нему, принял точно такую же позу.

— Рад знакомству, — сказал я.

— Дариус читает лекцию завтра, — сказал Ник.

— Ну, не совсем, — сказал Дариус. У него был лёгкий южный акцент. — Я здесь вместе со своей партнёршей. Это она будет выступать.

— Вот как, — сказал я.

— Но, как я только что говорил мистеру Смиту…

— Пожалуйста, зовите меня Ник.

Дариус улыбнулся.

— Как я только что говорил Нику, я приехал из Вашингтона — который Ди-Си. Мы с Латишей там живём.