Квантовая ночь (ЛП)

Я задумался.

— В это время дня, без пробок? Минут за десять.

— Езжайте! У неё пациент отменил визит на половину второго.

Я поспешил к дверям.

16

— Итак, — сказал я, глядя в море лиц, — почему в нашем примере наша мораль на стороне Джейкоба, а не робота? Почему мы говорим, что государство не может казнить Джейкоба, но может отключить и разобрать робота?

— Ну, — ответил Зак со второго ряда, — Джейкоб — гомо сапиен.

— Гомо сапиенс, — поправил я.

Зак озадаченно смотрел на меня.

Мне сразу вспомнилась пародия Уэйна и Шастера об убийстве Юлия Цезаря. Частный детектив, расследующий его смерть, заказывает в баре «мартинус». «Вы имели в виду мартини?» — спрашивает бармен. И детектив цедит в ответ: «Если бы я хотел два, я бы так и сказал».

— Гомо сапиенс — это единственное число, — объяснил я. — Не бывает такой штуки, как «гомо сапиен».

— Да? Ладно. А как тогда будет множественное число от «гомо сапиенс»?

— Гоминес сапиентес, — оттарабанил я.

Студент не задержался с ответом.

— Вы эту фигню прямо сейчас придумали.

— Джим, спасибо, что пришли, — сказал Намбутири. Я нашёл е-мейл от него, когда проснулся, и быстро примчался к нему в офис.

— Это вам спасибо.

— Я получил результаты МРТ из Святого Бонифация.

Его голос звучал встревожено — и от этого я тоже забеспокоился.

— Господи. Неужели опухоль?

— Нет, не опухоль.

— Тогда что?

— Оказалось, что отделу медицинского сканирования в Святом Бонифации не пришлось заводить на вас карту. Она у них уже была.

— Но я там никогда не был — ну, разве что навещал больных друзей.

— Нет, вы были там, в 2001 году. Похоже, я не единственный докучливый профессор в городе. В 2001-м некий Менно Уоркентин выкрутил пару рук для того, чтобы положить вас под сканер.

— В самом деле?

— Да.

У меня трепыхнулось сердце.

— И что?

— И моя знакомая в больнице прислала также и старый скан. Обычно они не хранят такие старые результаты, но ваш был помечен для хранения в исследовательских целях; радиолог заметил, что никогда в жизни такого не видел. — Он повернул монитор. — Вот это вы сегодня, в 2020. — Он нажал Alt-Tab. А это вы же в 2001-м.

Я знал, как устроен мозг, но не имел опыта чтения МРТ-сканов.

— И что же? — спросил я, глядя на старый скан.

— Вот здесь, — Намбутири указал на тонкую линию гиперинтенсивности — её можно бы было принять за царапину на плёнке, если бы это не было цифровое изображение.

— Повреждение амигдалы, — поражённо сказал я.

Он указал на другую линию.

— И орбитофронтальной коры.

— Паралимбическая система, — тихо добавил я.

— Бинго, — сказал Намбутири. Он показал последний скан. — Энцефаломаляция прошла за минувшие годы, хотя повреждения тканей всё ещё присутствуют. Но аномалия возникла самое позднее — он взглянул на дату в углу изображения — 15 июня 2001 года.

— Боже мой. Слушайте, а транскраниальный ультразвук может причинить подобные повреждения? Он применялся в разработке Менно.

— ТУЗ? Ни за что. Это больше похоже на, я не знаю, на ожоги, пожалуй.

— Чёрт.

— Так или иначе, я подумал, что вы захотите об этом узнать. Я собираюсь работать с нынешним сканом и закартировать места, где можно искать ваши пропавшие воспоминания. К сожалению, у меня на столе много другой работы, но я займусь этим, как только смогу.

Я упёрся ладонью в серую дверь офиса Менно и резко толкнул её так, что она ударилась о вделанный в стену ограничитель. Пакс вскочила на ноги, а Менно развернулся вместе с коричневым кожаным креслом.

— Кто здесь? — спросил Менно, более чем немного напугано.

— Это я, — сказал я. — Джим Марчук.

— Падаван! Ты меня перепугал. Чем могу помочь?

— Ты, похоже, мне уже «помог», — сказал я, закрыв дверь и уже не скрывая ярости в голосе. — Я видел томограмму.

Широкое лицо Менно часто выдаёт его мысли; подозреваю, что с тех пор, как он ослеп, он практически разучился контролировать выражение лица. Так что я видел сейчас, как выглядит тот, кто через почти двадцать лет услышал, как падает второй башмак [39]. И всё же он попытался затеять старую игру:

— Какую томограмму?

— Ту, которую ты сделал в конце моего тёмного периода — с повреждениями паралимбической системы. — Обычно к этому времени Пакс уже снова сворачивалась клубком у ног Менно, однако она распознала гнев в моём голосе: она стояла, напрягшись, навострив уши, приоткрыв пасть и обнажив зубы.

— Джим…

— Что ты пытался сделать, чёрт возьми?

— Мне очень жаль, Джим. Очень, очень жаль.

— Сколько ты ещё собирался использовать меня, как подопытную крысу?

— Джим, всё было не так. Совсем не так.

— Сначала ты отключаешь меня, погружаешь в кому…

— Я никогда не хотел причинить тебе никакого вреда.

— …потом разрушаешь мне паралимбическую систему. Напрямую, физически повредив мне грёбаный мозг!

— Я не хотел тебе навредить! Я пытался тебя вылечить.

Группа шумных студентов прошла по коридору. Пока они шли мимо, я переваривал услышанное.

— Вылечить?..

— Да, — твёрдо ответил Менно. — Мы продолжали тестировать тебя на установке «Ясности», надеясь, что твой внутренний голос вернётся. Месяц, два месяца, три месяца — меня убивала мысль о том, что я с тобой сотворил. Конечно, речь шла больше о сознании, чем о внутреннем голосе — это целый конгломерат явлений — но мы имели возможность проверять напрямую лишь этот аспект. Когда он присутствует, это надёжно коррелирует с неким осознанным бытием, с наличием субъективного опыта, первого лица. Но мы каким-то образом отняли это у тебя — и я должен был попытаться вернуть всё назад.

— И ты начал резать мне мозг?

— Ничего настолько опасного. И, как ты знаешь, нам это удалось. Твой внутренний голос в самом деле вернулся.

— Томограмма помечена пятнадцатым июня. Но у меня нет никаких воспоминаний до начала июля.

Менно наклонил голову, будто задумавшись.

— Это было так давно. Я не помню. Но… но да, если подумать, твой внутренний голос вернулся не сразу. Это было… да, я думаю, это случилось на пару недель позже.

— Чёрт возьми, Менно, ты хочешь чтобы я пошёл к декану, или сразу к журналистам? Или, может быть, к копам? Что за хрень ты со мной сделал?

Он довольно долго молчал, потом развёл руками.

— «Ясность» была военным проектом, ты знал? Мы разрабатывали микрофон для поля боя. Это значило, что мы имели доступ к некоторым другим секретным технологиям. Пентагон тестировал систему — слава Богу, они прекратили её разработку — использования двух пересекающихся лазерных лучей для возбуждения потенциала действия. Лучи, как предполагалось, проходят сквозь живые ткани, не причиняя вреда, а также была статья из России, в которой предлагалась методика стимулирования амигдалы, которая, как я думал, поможет вернуть тебя, так что…

— Господи!

— Я пытался всё исправить.

— И сделал мне ещё хуже!

Пакс смотрела на меня, всё ещё удивлённая мои гневом, но голос Менно был спокоен.

— Как я сказал, лазерная система сработала не так, как было обещано. Оказалось, что гадская штука разрушает ткани вдоль обоих лучей — хотя, к счастью, лучи были чрезвычайно тонкими и прижгли кровеносные сосуды. Благодаря нейропластичности ты оправился от повреждения, но…

— Но получилось как с Финеасом Гейджем, — сказал я.

— Мне очень жаль, — ответил Менно. — Я пытался помочь. И вообще-то работа Киля была опубликована только через пять лет; я никак не мог знать.

Я подумал над этим. Основополагающая работа Кента Киля «Перспективы когнитивной неврологии в приложении к психопатии: Свидетельства в пользу дисфункции паралимбической системы» вышла в свет в 2006 году. Он показал, что повреждение того, что он окрестил «паралимбическими долями мозга» — включая амигдалу — могут заставить человека демонстрировать симптомы психопатии. Финеас Гейдж, рабочий-путеец из Вермонта, которому в 1848 году пробило голову трамбовкой, вероятно, страдал от того же рода повреждения, которое превратило его из дружелюбного приветливого человека в манипулятивного, безрассудного, безответственного и неразборчивого монстра — другими словами, в психопата.