За право летать

полукоматозное состояние, в которое внезапно впал пленник, заставило врачей наложить вето на все эксперименты. Они плохо представляли себе, что делать, а потому некоторое время не делали ничего…)

Он наконец-то остался один.

Думать — а не ощущать — было странно, но гораздо удобнее. Например, Он давно перестал вырываться, а главное — не попытался избавиться от своих пут, когда сообразил, насколько это легко. Это действительно было легко, но следовало остаться в одиночестве — или почти в одиночестве. Как сейчас.

Он изогнул кисть, вывернул боевые пальцы, отвел назад, направив кончики когтей на край удерживавшего Его ремня, и сделал неуловимо быстрое для человеческого глаза движение. Ремень с шорохом разошелся. Еще два движения — и от ремней остались только кольца на запястьях и щиколотках. Он вскочил на все четыре лапы, постаравшись не оборвать тоненькие веревочки, прикрепленные к Нему по всему телу, — помнил, что когда какая-то из них отрывалась, раздавался противный звук и начиналась суета. Так. Большой непрозрачный ход — через него входят и выходят Большие-белые. Прозрачный, поменьше — за ним открытое пространство. Чтобы спрятаться там, надо знать где. Он — не знает. Маленький ход наверху, закрытый металлической заслонкой. За ней угадывалась сеточка тонких переходов внутри стен. Тонких, но достаточно удобных для Него — маленького и настолько подвижного, что эти, Белые, и вообразить себе не могли.

Чтобы сорвать решетку вентиляционного хода и втянуться внутрь, Ему понадобилось ровно четыре движения…

Стояли роскошные августовские сумерки — тихие, ласковые, теплые, с бездонным невыразимого цвета небом в редкую розовую полоску. Где-то ещё выше этих легких облаков, сияя в лучах невидимого с земли солнца и оставляя короткий пушистый след, медленно полз то ли самолет, то ли стратосферный патрульный катер. За спиной из открытого окна доносилась негромкая музыка: похоже, крутили старую пластинку…

— А что ты все-таки от меня скрываешь? — спросила Вита, когда они удобно разместились в машинке. — Мне кажется, это пошло — скрывать от напарника что-то важное.

— Скрываю… — пробормотал Адам. — Пожалуй, что и скрываю. Вот, почитай. — Он вынул из кармана и вложил в руку Вите сложенный листок: записку от врача. Вита взяла листок, но некоторое время тупо смотрела на него, не понимая букв; от того места, где ладони её коснулись пальцы Адама, кругами медленно расходилось тепло…

— Не въезжаю… — сказала она наконец. — Ты хочешь сейчас туда съездить?

— Я тоже не въезжаю, — сказал Адам. — Нет, я думаю, нужно заглянуть на базу, потолковать с народом. Говорят, у гардемарин богатый фольклор — ознакомиться бы… Смолянин все равно без сознания.

— Знакомая фамилия, — сказала Вита. — Пляшет где-то вот здесь, на краю… — Она тронула висок. — Смолянин…

— Не только фамилия, — усмехнулся Адам. — Помнишь тот Новый год — ну, с которого все, в сущности, и началось? Это он тогда меня газировкой облил, паршивец…

— Как интересно, — сказала Вита. — Сгущение