За право летать

ной плотный взвизг.

Теперь — дорога, слышен мотор сзади, и ей не уйти бы, но откуда-то неосторожно вывернул маленький открытый глайдер, Маша ухватила водителя (лет сорок, типичный работяга, чуть под хмельком) за локоть, сдернула с машинки, сама запрыгнула в седло и склонилась к рулю. Ветер тут же впился в глаза, в уши…

Она ушла: по каким-то буеракам, по дну овражка, по редколесью — ушла. Ее пытались искать с вертолета, но она слышала звук моторов и успевала нырнуть под деревья.

Жаркий, ледяной, темный, светлый, больно, металл, укол…

То, что раньше было просто понятно, теперь обрастало рамочками, обретало жесткие контуры и становилось словами. Слово можно было сказать — про себя, хотя мучительно хотелось попробовать вслух.

Он сдерживался. Большие-белые, которые показывали Ему картинки с закорючками, только того и ждали. Не зря же они приставали до тех пор, пока в плоских черточках и линиях не появился смысл. Наверное, это тоже были слова.

Думать словами было непривычно и трудно. Слова вплывали в сознание одно за другим, большие и мелкие, основательные и вертлявые, иногда потоком, но чаще — тоненькой струйкой, порой истончающейся до отдельных капель. Каждое слово тащило за собой другие — поначалу аккуратно к нему прилаженные, но легко разбегающиеся, чтобы перестроиться по-новому. Слова вызывали смутную тревогу, будили воспоминания, заставляли напрягаться мускулы.

Что-то происходило. Может быть, эти, с картинками, что-то напортили или разладили, но все теперь было по-другому, даже то, что Он видел, а потому не отпускала легкая тошнота… Словно слой за слоем сходил слишком толстый полупрозрачный пластик, и скрытый под ним аварийный алгоритм с каждым разом читался все разборчивей.

«Алгоритм». Сначала это было — черное, всклокоченное, неподвижное. Потом стали видны отдельные линии, которые вскоре сложились в значок — вернее, цепочку значков, короткую ленточку в верхней части прямоугольника. Затем значки зазвучали — это было и страшно, и упоительно, Он сжимал зубы, чтобы не выдать себя, а слово в голове теперь стало похоже на большую коробку. Он знал: если откроешь — оттуда выпадет множество слов. И знал — лучше не торопиться. А ещё — Он надеялся, что снова придет Большой-теплый. Один раз он уже пришел. Он поможет.

А потом давящая тоска, которая преследовала Его все эти долгие часы, пробиваясь сквозь жужжание назойливых Больших-белых, вдруг раскрылась визжащим провалом — и Он ухнул туда, едва успев зажмуриться.

Его Второй уходил. Насовсем.

В пруду плавали серые птички. Ветерок короткими полосками ложился на воду, разгонял стрелки ряби и улетал дальше по своим делам. Позади, совсем недалеко и невысоко, с негромким шелестом проносились разноцветные вагончики тросовиков. На противоположном от «Ракушки» берегу старые ивы полоскали ветви в темной воде. И, припарковав «субарик» на стоянке кафе, Вита с Адамом почему-то не стали подниматься на террасу, а убрели именно туда, к ивам.

Дорожка, ещё не просохшая после ночного дождя,