Портреты Пером (СИ)

– Значит, перехожу ко второму пункту. Ты, Арсень, не в том состоянии, чтоб лезть в политику и геройствовать направо и налево. А если ситуация ещё немного накалится, геройствовать тебя потянет. И тогда я пойду в подвал, позаимствую у Билла цепь – там есть, я видел, – и прикую тебя к кровати. Будешь сидеть до японской пасхи. Я не собирался ничего тебе говорить. Во-первых, потому что ситуация не стоит внимания, а во-вторых, потому что сиди и болей. Теперь я ответил?

– Ага, предельно чётко и по существу, – зло хмыкнул Арсений, сверля взглядом его спину. Он бы предпочёл смотреть не на спину, а на задницу этого чёртова вежливого садиста, так удачно обтянутую новыми джинсами, но ситуация как-то не располагала. Совсем. – Джим, мне тут смутно кажется, ты меня за ребёнка принимаешь. А если так, у нас будут большие проблемы.

Док аккуратно отложил стетоскоп – прослушивал пульс. Повернулся. Скрестил руки на груди. Нехорошо прищурился.

– Ты не ребёнок, Арсень, и я это понимаю, несмотря на то, что ведёшь себя иногда как в кризис трёхлетнего возраста. Ты взрослый, адекватный человек. И как взрослый, адекватный человек, ты должен попытаться понять, что тебе эта вся ситуация сейчас никуда не сдалась. И её обсуждение не имеет смысла.

– Боюсь, ты ошибаешься. – Арсений, выдохнув, наклонился вперёд, приложив к переносице указательные пальцы сложенных ладоней. – Ну да ладно, я уже понял, что зря раскочегарился, но щас попробую объяснить. Билл, а с ним, скорей всего, и Алиса, решили, что я – ключ от новой комнаты Кукловода, открыть которую каждому из них нужно раньше другого ну просто позарез. – Он слегка выпрямился, уперев локти в колени и взглянув на дока. – И теперь Билл благополучно использовал эту твою ситуацию с фракциями и Алисой, чтобы на меня давить. Дескать, куда денусь, пойду и сделаю всё как надо, а он взамен обеспечит твою безопасность. Алиса запросто может воспользоваться тем же аргументом, что ты ходишь под гильотиной. Я не хочу сказать, что ты такой весь беспомощный и за себя постоять не сможешь, но пойми правильно… Когда Билл всё это рассказал, я просто психанул, из себя вышел, наорал на него, и вроде как он отлип. А если бы подкатила Алиса, начинала распевать, что тебе грозит… В общем, думаю, ты уже и без меня сообразил. Вот так бы вступил к ней во фракцию, даже не услышав твоей версии событий. Понимаешь теперь, почему я тебя тут допытываю?

Джим прикрыл глаза, сел на край кровати Джека.

– Ну ты даёшь… У меня просто слов нет.

– У меня есть, и много. – Арсений устало вздохнул. – Да я, блин, параноиком заделался после того, как на тебя у дивана насмотрелся! Может, ты такой офигенский, что после всего можешь держаться, а я… кажись, сдал. Теперь всё кажется… а, – он отмахнулся, – в общем, забыли. Я не собираюсь работать на фракции, думаю, ты уже понял. Но Джим, ты бы лучше рассказывал о всякой творящейся фигне, о’кей? Геройствовать я теперь вряд ли буду… с такими-то руками, так что из-под надзора и опеки не убегу.

– Если б ты рос рядом с Джеком, выработал бы удивительный иммунитет к душевным потрясениям.

Джим подошёл, присел рядом на корточки и внимательно всмотрелся в глаза подпольщика.

– Хорошо. Я буду рассказывать. Если тебе так важно – буду. Но ведь это и правда не имеет значения. Мне кажется, для меня уже ничего не имеет значения, только то, что в этой комнате происходит.

– Ну а мне ещё как-то не пофиг, что там с тобой, во внешнем мире, – Арсений ткнул пальцем на приоткрытую дверь. – И кстати, насчёт внешнего мира. Мне сколько ещё изображать из себя умирающего? Я во внутренний двор хочу, носиться. Натура бегать требует.

– С утра по полчаса вполне можно. Если без этих твоих трюков с участием рук.

– Да не, просто бегать, – Арсений положил перебинтованную ладонь на голову Джиму. Попытался погладить негнущимися распухшими пальцами, но в итоге слегка поскрёб где-то по верхним прядям. Более того, из-за толщины бинтов на его ладони рука с вяло шевелящимися пальцами казалась нелепой каракатицей, которая хочет ползти, да ножки до земли не достают. – Блин, попытка провалилась, – констатировал задумчиво, убирая руку. – Но если чё, я старался.

– Я это учту. – Джим поднялся. – Ну, давай, вечерняя смена повязки, и… ты ужинал?

====== 5 февраля ======

После завтрака Джим перематывал навернувшегося со стремянки подпольщика, когда в гостиную занёсся Арсень.

– Джим! – он еле затормозил, схватившись за дверной косяк. Джим и так остро реагировал на его любое неосторожное движение руками, и уже было хотел отчитать, но ему не дали. – Джим, Джек!!! В себя пришёл!!!

Джек лежал в своей комнате, такой же неподвижный, с закрытыми глазами. Джим было решил, что Арсеню показалось, что Джек веком дёрнул, или ещё чего. Так бывает – рефлексы мышц, судорожные сокращения.

Но Джек разомкнул губы.

Закрыл, пожевал ими немного.

– Дж… жим…

Выход из комы мышцы не двигались восстановление две недели минимум – вихрем пронеслось в голове последователя.

– Арсень. Моя тумбочка, коробка от Кукловода.

Кивнув, подпольщик вынесся из комнаты.

Джим сел на стул возле кровати, провёл пальцами по лбу брата, на самой границе волос.

Лысый, только щетина слегка отросла.

Побрили почти сразу после взрыва. Для диагностики. Позже уже, после операции, Дженни придумала надеть на него тонкую лыжную шапку, чтобы голова не мёрзла.

Сам – худой, кожа да кости, цвет кожи почти восковый.

Несмотря на то, что всё говорило в пользу его выживания, Джим не мог до конца быть уверенным. А теперь – точно. Теперь точно всё страшное позади.

А через несколько минут у дверей этой комнаты опять соберётся толпа. Их можно понять, но и запускать нельзя ни в коем случае.

– Ж… жим… – снова, еле слышное, и Файрвуд обращается в слух. – Не… не вижу…

– Так ты глаза-то открой.

По губам дока сама собой расплывается счастливая улыбка.

Веки Джека дёргаются. Медленно ползут вверх, и сердце Джима проваливается в ледяную пропасть.

Роговица глаз мутная.

В комнату заносится Арсень. Плюхает на колени Джима коробку, стоит в ожидании инструкций – а Джим не может выдавить ни слова.

– Ж… Джим… – голос брата громче, отчаянней, – не… не вижу. Не… вижу. Не вижу.. Это… нормально, Джим?

Успокоить его удалось не сразу. Джек повторял, что не видит, несколько раз закрывал-открывал веки, а Джим не знал, что и говорить. Можно было соврать, сказать, что в его состоянии зрение восстановится не сразу, но смысла в таком вранье не было. Всё равно рано или поздно пришлось бы говорить правду, и тогда брат точно его возненавидел бы – за то, что подарил надежду, а после вырвал с кусками кровоточащего нутра.

Пришлось говорить правду. Когда Джек успокоился – лежал тихо, молча, только глаза закрывал и открывал.

– Джек… – слова давались трудно. – Тебе обожгло глазное дно. Взрывом. Ты же смотрел на него, да?

Арсень стоял рядом, и Джим судорожно сжимал его запястье. Руку нельзя, а так хоть немного легче.

Страшно говорить такое брату. И сказать больше некому – Джек другим не поверит.

Джек молчит. Страшно, тяжело молчит.

– Док, а это… поправимо? – Арсень не выдерживает.

Джиму остаётся пожать плечами.

– Я же не окулист. Даже не глазной хирург. Я… я знаю, что ожоги имеют свойство проходить. Это всё.

Содержимое коробки шуршит, Джим запускает в него руку. Джеку нужно сделать уколы, да и молчание… невозможно больше находиться в этой тишине. Хоть что-то делать.

Стеклянно блестит вынутая ампулка с B6. Шелестит вскрываемая упаковка шприца.

Скрипит подтаскиваемый Арсенем стул. Подпольщик ставит его рядом со стулом Джима и садится.

– Джек, тебе сейчас нельзя много бодрствовать, – голос дрожит, – я поставлю тебе уколы и спи, хорошо?

Джек послушно закрывает веки.

====== 9 февраля ======

Джек полулежит на двух подушках, уставившись в потолок невидящим взглядом. Арсений вообще не понимает, как можно с таким упорством смотреть в потолок, не видя его, и молчать. Пять минут, пятнадцать, полчаса…