Портреты Пером (СИ)

Арсень поднимается, но, как по команде, тут же начинает бухтеть:

– Вот что это, значит, такое, люди добрые, он тут добровольно полкровати обкончал, а мне, значит, больному, несчастному… – шуршание у стены, – отрывай свою болящую задницу от мягкого матрасика, ходи за тряпками… ага, вот вы где… значит… приноси обратно… – Вернувшись и плюхнувшись на кровать, протянул небольшой тряпичный свёрток и уставился с довольным видом, – совершеннейшее издевательство.

– Угу. – Джим вытирает сначала себя, потом пострадавшую ткань одежды. – Издевательство. Зато мне полегчало. А то – представь, я тебя трахаю в эту самую болящую задницу, а ты блюёшь. Несомненно, от переполняющих тебя эмоций. Лично мне картина не нравится.

Арсень секунду смотрел в потолок, упорно стараясь сохранить серьёзное выражение лица, но не выдержал и заржал.

– Да нет… мне… очень… нравится!.. – выдал сквозь смех. – И ещё… это… через соломинку… компо-о-от…

Джим подумал. Представил картину и, махнув рукой на ржущего подпольщика, тоже рассмеялся.

====== 4 февраля ======

Проснувшись раньше обычного, Джим позволил себе просто полежать в кровати, смотря в темноту, и подумать.

Рядом сонно сопел Арсень, закинув руку на него – подпольщику вечно не хватало места. Хорошо хоть ногу не закинул.

Третьего к обеду ему стало намного легче – то есть, он уже мог есть нормально, а не над тазиком, и появилась возможность приставить его сидеть с Джеком. Без дела подпольщик быстро начинал тосковать, а тут – и пристроен, и руки не тревожит. Сам Арсень упорно считал это домашним арестом, но последователь не спорил. Что угодно, лишь бы до выздоровления больше ни на что не нарывался.

Леонард же отказался помогать в заживлении ладоней.

– Перо не поблагодарит вас за эту помощь, – сказал, мерцая, когда Джиму удалось его отловить. – Боюсь, вы зря это затеяли.

Алиса больше не приставала. Косилась только недружелюбно при встречах. А вот Лайза была крайне удивлена его решением. Оказывается, новоявленная подпольщица была уверена, что Джим теперь тоже перейдёт в ряды крыс.

Переговорили несколько минут в коридоре. Спрашивала про состояние Арсеня, можно ли навестить, смотрела виновато.

Была у Джима догадка, что рыжая до сих пор винит себя за то, что переспала с его благоверным. Как-никак, когда сборище бухариков на кухне рассказывало ему о чудачествах Арсеня, взгляд у него вряд ли был идеалом доброты и понимания.

Ричард, бедолага, вообще чуть под стол не уполз.

Только ненавидел их Джим тогда за то, что они способствовали раздракониванию арсеневских ладоней, но понял это, кажется, только Рой. По крайней мере, он говорил по делу и взгляда не чурался. Хмыкал только, да кружку плотнее ко лбу прикладывал.

Не будь таким ленивым, взял бы лидерство у крыс. Билл всё-таки в возрасте, вряд ли управлять фракцией ему легко.

Арсень рядом пошевелился, во сне пробормотал что-то про недоэкспонированный кадр и снова замолк. Руку не убрал.

Через день-два взвоет. Надо придумать, чем его занять.

Джим на ощупь включил прикроватную лампу. Мягкий свет подпольщика не разбудил. Последователь смотрел на взлохмаченные светлые волосы – лицом Арсень утыкался в подушку, на эту самую лежащую поверх него руку, на бинты и полусогнутые пальцы.

Надо же

Моя пара. Тот, с кем проживу… сколько-то там, если повезёт не умереть в особняке.

Что, о таком ты мечтал в девятнадцать?

Джим, бросив короткий взгляд на тумбочку – там у лампы стояли часы, – откинул голову на мягкой подушке и закрыл глаза.

Время – пять пятьдесят три. Ещё семь минут можно лежать, потом надо будет поднимать Арсеня на перевязку.

Ещё не рассвело, пришла Дженни с еженедельным обходом по поводу грязных вещей. Прошлую неделю она Джима не беспокоила – тогда ему не до того было. В этот раз пришла тихо, как мышка.

Файрвуд как раз перевязывал Арсеню руки.

Девушка остановилась в дверях – не присела на стул, не подошла даже. Стояла, теребила край шали или стопку одежды в левой руке, лишь изредка решаясь оторвать глаза от пола.

Как будто провинилась в чём.

– Доброе утро, Дженни, – Джим поднялся и набросил на плечи дремлющего Арсеня плед. Тот сидел в одних труселях, возможно, поэтому девушка так засмущалась. – Ты что-то хотела?

– Да, доброе… доброе, Арсень, – она мельком глянула на него, и снова опустила глаза. – Джим, я… я одежду тебе принесла. Чистую.

– Ты не нашла мне новых брюк?

Да, голос страдальческий, но Джим слишком привык к этой одежде. А после того, как один комплект он вымазал в крови и саже после взрыва, приходилось неделю ходить нормально, а неделю – в чём получится.

Это выбивало педантичного доктора из колеи.

– Н…нет, Джим, извини, – она робко подошла к кровати, положила стопку на самый краешек. – Я… Арсеню тоже принесла чистое. Ничего, что в эту комнату?

– Всё хорошо. – Джим как раз разобрался с перевязкой правой ладони Арсеня, и теперь не хотел разматывать левую при Дженни. Девушка и так ужасов насмотрелась. – Я тебе очень благодарен.

– Я… пойду.

Ушла, как-то особенно тихо прикрыв за собой дверь.

Джим, закончив с перевязкой, прислонил к спинке кровати задумчиво кренящегося набок Арсеня – сонный как ленивец – и принялся за разбор стопки.

Арсеню – его толстовка, драная майка, широкие джинсы.

Джиму – он чуть не застонал от разочарования – джинсы, рубашка и свитер с замочком у горла. Нечего жаловаться, Дженни, скорее всего, и так старалась выбрать ему одежду поконсервативнее.

Но как же не хотелось перелазить в джинсы после мягких брюк…

Арсений, уснув сидя – Джим поднял не свет ни заря с перевязкой – проснулся от того, что слишком наклонился вперёд и уже готов был свалиться на пол. Дёрнулся, выпрямляясь, помотал лохматой головой. Подтянул откуда-то возникший на плечах плед, поёжился.

– Джим, это ж уже ни в какие ворота… – он привычно пошарил на стоящем рядом стуле, отыскивая на ощупь соломинку, торчащую в графине с компотом. Нашёл, хотел уже подтянуть к себе, но обернулся на странный шорох в изножье кровати, – а лёжа меня перевязывать нель… твою мать.

Если до этого ещё и хотелось спать, то после увиденного остатки сонливости как рукой смело. Джим заканчивал ритуал одевания, одёргивая складки на шмотках, но облачён был не в свой привычный прикид «здрасьте, я учитель начальных классов», а в самые обычные прямые джинсы и тёмный свитер.

– А тебя что-то удивляет? – иронично поинтересовался Файрвуд, заметив его пристальное внимание к своей особе. Он наконец-то закончил отлавливать на себе несуществующие тканевые складки и теперь слегка переступил с ноги на ногу, словно проверяя ощущения.

– Нет, блин, я на тебя просто так с утра сижу и пялюсь! – от потрясения Арсению даже пить расхотелось. – Ты… не вздумай это снять, пока я тебя не сфотографирую. И не здесь! – выпалил, вставая вместе с пледом, ткнул в сторону насмешливо приподнявшего брови Джима мизинцем (остальные пальцы участвовали в удержании сползающего пледа на плече). По мере воспроизведения мысли голос становился всё громче и отрывистей, – логовище разврата… никакого освещения… на свежем воздухе, и… резинку на волосах приспусти, слышишь?! – последнее он почти проорал, отпуская плед, кинулся за фотоаппаратом, лежащем на столике в углу комнаты, вспомнил, что сам в одних трусах. Торопливо похватал с кровати свои шмотки, принявшись быстро одеваться. Перебинтованные руки не слушались, вызывая в Арсении жгучую (и тут же реализуемую) потребность практиковаться в живописном сочетании друг с другом родных матерных лексем.

Джим пожал плечами.

Бросил взгляд на будильник, стоящий на тумбочке.

– Арсень, а кто сказал, что тебе уже можно выходить? – поинтересовался мягко.

Арсений замер – с недоодетой футболкой.

– В каком…

– Ты сейчас фотоаппарат удержать не сможешь, пальцы на руках распухли. Если хочешь выйти во внутренний двор – можешь, на пятнадцать минут. И только постоять на крыльце. А мне пора работать.