Своя Беда не тянет

Она развернулась и пошла в коридор. Она все решила. Постановила. Утвердила. И никакое другое мнение ее не интересовало.

– Эй! А как же Женька? – я поплелся за ней. В коридоре она натянула дубленочку.

– Пусть живет здесь, не высовывается, пельменей ему на неделю хватит. Крыша и харч – все как он мечтал. Ильич перекантуется у Нэльки, ее достали его трехразовые набеги, она мне жаловалась. Она хочет семью, уют, детей и борщи в воскресенье.

– Стой! Ты куда? – заорал я, глядя, как она сражается с замком входной двери.

– Домой. Потом на работу. Потом снова домой. Не собираюсь прятаться по углам и тебе не советую.

– Ребята, давайте я сдамся в ментовку! – выполз из кухни Женька. – Ну, эвакуировался, заблудился, вернулся и сдался – с кем не бывает?!

– Я тебя подвезу, – сказал я Беде, в надежде, что она не уйдет так быстро и просто.

– Тачка до моего дома стоит тридцать рублей. И они у меня есть. – Она вышла и захлопнула дверь перед моим носом.

Она ушла так, будто мы не спали с ней под одним одеялом, не умирали от хохота над одними и теми же шутками, не сидели долгими вечерами в ее маленькой, тихой квартирке. Она пишет и курит, курит и пишет, а я проверяю кучу тетрадей, контрольные, в которых так трудно разобраться из-за хаоса, царящего в пятнадцатилетних головах. Я читаю ей бред, что Ленин – это «дедушка с фронта», она хохочет и орет: «Заткнись! Не мешай мне работать!». Как будто не она устраивала мне ночи, от которых на первых уроках у меня тряслись ноги в коленках, и я путал слова, вызывая взрывы хохота в классе. Будто не от нее я удрал с балкона четвертого этажа от отчаяния и неравнодушия.

Она заявила, что такси стоит тридцать рублей. Она сказала, что эти рубли у нее есть. Я бы многое дал, чтобы у нее их не было, и она хоть на миг бы зависела от меня.

Я все сделал, как сказала она. Я оставил Женьку в квартире Ильича, приказав ему сидеть тихо. Я собрался, оделся, сел в машину и как ни в чем не бывало, поехал в школу. До начала уроков оставалось время, и я навел порядок в сарае.

В положенное время я открыл школу, и долго ходил по пустым коридорам, прислушиваясь как тетки-технички, моя полы, перекрикиваются, обмениваясь подробностями вчерашнего происшествия в школе.

Не пришла только баба Капа.

Она не пришла ни к открытию школы, ни к началу занятий, когда первые ученики уже стали толпиться у закрытого гардероба. Я попросил заменить ее Веру Петровну – тетку лет шестидесяти, сказав, что, наверное, Капа приболела. Вера Петровна фыркнула и, поджав сухие, тонкие губы заявила, что за последние тридцать лет работы в школе Капитолина Андреевна никогда не болела, и заставить ее не явиться в школу могло только что-то из ряда вон выходящее.

Мне не понравилось это. Мне не понравилось это настолько, что я почувствовал, как похолодело в желудке и сердце дало сбой.

Я рассчитывал поговорить с Капой о вчерашних событиях, но она не пришла в школу впервые за последние тридцать лет. Мне очень плохо верится в такие совпадения.

Я встал у гардероба и стал высматривать Ваньку Глазкова. Я промаялся там до звонка, но Ванька так и не появился. Это не понравилось мне еще больше. Я хотел учинить Глазкову свой личный, пристрастный допрос, но он не пришел в школу. Впрочем, он заядлый прогульщик. Узнаю сегодня его адрес и сгоняю к нему домой. Как там сказала Беда? «У нас будут развязаны руки, чтобы попытаться выяснить, что же произошло».

На второй перемене ко мне, блестя подведенными очами, подбежала Марина и заговорщицким тоном сказала, что меня ищет Ильич. Я удивился, как меня можно искать, на переменах я всегда ошиваюсь в учительской.

Ильич в кабинете дремал. Компьютер был выключен, шеф не гонял, как обычно, игрушки, а, развалясь, сидел в кресле, полуприкрыв глаза. Вид у него был цветущий и свежий – рубашечка, галстучек, костюмчик что надо. Нэлька ему чуть ли не ногти отполировала.

– Что-то мне, Петька, хреново.

– Не выспался? – изобразил я заботу.

– Да нет, гипертония, ...ть, и до меня добралась.

Такое заявление могло обозначать только одно: мне придется за него проделать какую-нибудь неприятную работу.

– Что делать-то надо? – в лоб влепил я ему.

Ильич забегал глазками по кабинету, и не найдя на чем остановить свой взгляд, не очень уверенно посмотрел на меня.

– Как ночь прошла? – спросил он с явным намеком на то, что мои темные делишки требуют какой-то отмазки.

– Нормально. Спасибо.

– Твой дружок с разбитой мордой сильно смахивает на фоторобот, который суют в экраны с утра. Он убийца Грибанова, который сбежал вчера вечером из ментовки. Говорят, у него был сообщник, но о нем ничего не известно.

– Да?! – я очень удивился, что Ильич решился на разбор полетов. Что-то ему сильно надо.

– Да, Петька, но я готов тебе оставить хату, пользуйся, если надо, только...

– Что?!

– Помнишь, ты как-то исполнял мои обязанности?

Я кивнул. Я почти понял, что сулит мне этот разговор.

– Вот приказ, – он двинул по столу ко мне какую-то бумагу, – ты снова мой и.о. А я, Петька, заболел. В больницу ложусь, на обследование. У меня колит, гастрит, отит, ринит и... дисплазия соединительной ткани.

– Гипертония, – напомнил я.

– И она тоже, – Ильич, не выдержав моего взгляда, опять забегал глазками по потолку.

Я понял – Ильич испугался. Запаниковал, что в связи с убийством его ждут проверки – прокурорские, из районо, многочисленные объяснения – устные и письменные, ковыряния в школьных делах – мало ли что накопают?

Ему есть что терять – теплое, насиженное место, и он решил спрятаться в больнице. Он думает, я все разгребу. Его не пугает даже преступник в собственной квартире, потому что привел его я. Он думает, что раз я в этом деле... черт, да что он вообще думает?

Я пробежал глазами приказ о своем назначении, увидел срок – месяц. Месяц я буду сидеть в его кожаном кресле, объясняться, отписываться, ходить по инстанциям и принимать эти инстанции у себя. Ужас. Я схватился за голову.

– Говорил тебе, Петька – за ноги и на улицу, – тихо сказал Ильич. – Дело получило огласку. Папа у Грибанова – важная шишка. Кем-то там в администрации города. Опять же твой долбаный тир! Хоть ничего не пропало, но он был открыт! Теперь проверка на проверке. Как посторонний мог проникнуть в школу? Почему выстрела никто не слышал?

– Ладно, – прервал я его. – Когда ложитесь?

– Да прямо сейчас, – оживился Ильич. – Тебе дела передам, и в больничку. Меня в первую клиническую кладут. Палата отдельная, телевизор. Ты не боись, скоро Новый год, длинные каникулы, настроение у всех предпраздничное, долго с нами возиться не будут. Пообъясняешься, и все замнут. – Он тараторил эту чушь, быстро натягивая на себя шарф, шапку, дубленку, переобуваясь из легких туфель в теплые ботинки. Он очень спешил, этот хитрый, скользкий, странный Ильич. Он никогда не спрашивал лишнего, но и сам всегда чего-то не договаривал.

– Ты мне звони, – он у двери сделал мне ручкой. – Сообщай, как делишки.

– Куда? – удивился я.

– Так на мобильный. Мне вчера его следователь вернул. Его у Грибанова нашли, представляешь? Простучали – оказалось мой. Полчаса меня вечером допрашивали, как телефон у ученика оказался. Я сказал, что тебе дал бабе своей позвонить, а ты его потерял. Наверное, Грибанов нашел. Вот и все. Вопросы отпали, телефон вернули. – Он повертел у меня перед носом серебристым «Nokia». Я ошарашено посмотрел на трубу, с которой началась вся эта история. Ильич расценил мой взгляд неправильно.

– Ладно, Петька-Глеб, – сказал он и сунул мобильник мне в руку. – Ладно, бери, пользуйся. А то – здрасьте, жопа, – директор без мобильного. Я из него все адреса и телефоны переписал. Я себе новый куплю. А сейчас хочется пожить отрезанным от мира. Нэлька, я, больничная койка. Ну, может, сестричка симпатичная попадется. Процедуры, все такое, – он довольно заржал.

Я сунул телефон в карман, закрыл за ним дверь, сел в кресло и схватился за голову.