Своя Беда не тянет

Я не я, и натворить такого не мог. Я объявляю «траве» войну. А заодно и всем политикам, которые не видят в ней ничего плохого.

– Дрянь трава, – повторила Беда, – Афганская, наверное.

– Или из Чуйской долины, – вспомнил я ее уроки.

– Да, с бурятской такого не накуролесишь.

– Ты что-нибудь помнишь? – спросил я с надеждой на то, что все, что помню я – неправда и глюк.

– «Ланцер», который ты угнал, разгромленный сарай, здание РОВД, ты, выводящий Женьку, землетряс, паника, погоня и снова ты – с гранатой.

– С гранатой?! – подскочил я.

– Да, – она с силой потерла виски и села. – С гранатой, которую испекла Салима.

– Ребята, вы кто? – с пола жалобно спросил Возлюбленный.

– Учитель и журналист, – вежливо напомнил я.

– Писатель и педагог, – почти согласилась со мною Беда.

Но Женьку это не успокоило.

– Давайте, ребята, я того, обратно в ментовку пойду. Скажу, что не удрал, а эвакуировался!

– Сначала, – сказала Беда, садясь, и натягивая на себя тонкий свитерок, – ты расскажешь все нам.

– Никаких разборок натощак, – приказал я и пошел на кухню обшаривать холодильник. Уже имеем то, что имеем, и глупо придумывать, что делать дальше, на голодный желудок. В холодильнике я обнаружил скучный холостяцкий наборчик: пельмени, кетчуп, пиво, вобла, кофе и пачки презервативов – вот уж не знал, что их тоже хранят в холодильнике.

Пока я варил пельмени, Беда плескалась в душе и отвратительно пела. У нее хватало для этого бодрости духа, у меня же руки тряслись, когда я расставлял тарелки. На кухню приплелся грустный Возлюбленный, понюхал воздух, как голодная собака и тяжело вздохнул.

– Да у него руки в наручниках! – примчалась на кухню Беда. – Чего ж ты молчишь-то? – засмеялась она, и я вздрогнул от этого смеха. Теперь я всегда буду вздрагивать от чужого смеха, и вспоминать про британских политиков.

– Кто вы, ребята? – грустно спросил Женька.

Физиономия у него за прошедшие сутки лучше не стала. Отеки как будто усилились, синяков прибавилось, и правая бровь сильно рассечена, хотя брови у него были в порядке, я помню. Наручники оказались как из «Детского мира» – поддались одному повороту отвертки. Женька не смог сразу действовать руками, так и сидел, держа их за спиной. Свои пельмени он не съел, а всосал, прямо из тарелки без помощи рук. Беда с интересом посмотрела, как он это сделал, и отдала ему свою порцию.

– Ну, рассказывай, – ухмыльнулась она, откидываясь на спинку стула и затягиваясь первой на сегодня сигаретой.

– Может, его в ванну сначала? – спросил я.

– Ванна не убежит, – резюмировала Элка, и как всегда, ее слово оказалось последним. Женька сразу понял, чья дудка тут первая, развернулся своим неуклюжим корпусом к Беде и спросил:

– Вас как зовут?

Беда засмеялась в облаке сигаретного дыма, она, как и я поняла, что Женька по-прежнему пытается выяснить ответ на свой главный вопрос: «Ребята, вы кто?»

– Элла, – сказала она тоном, каким признаются, что на главных ролях.

Женька кивнул своей безобразной башкой и, положив руки-клешни на стол, стал рассказывать.

– Когда Глеб принес ведро с водой, я под печку место в сарае искал. Буржуйка – дрянь, я в подвалах теплее живу, чем он со своею буржуйкой. Я печки-конфетки кладу, потому что печных дел мастер. Только кирпича бы где стыр... достать.

– Глеб с ведром пришел, – не дала ему Беда рассказать, какой он небесполезный человек.

– Да, принес какую-то бутылку и ведро с водой. Говорит, помойся, а то вонючий очень...

– Я так не говорил...

– Да ух ты господи, намекнул только. А я, между прочим, на баню копейку всегда нахожу, хоть и в подвалах проживаю.

– Глеб принес бутылку и..., – Беда опять не позволила рассказать ему о себе симпатичные подробности.

– И сказал: « Сиди тихо с такой рожей, не высовывайся. Ученики – дети, учителя – дамы, испугаются». Сказал, что закроет меня снаружи на замок. Сказал, что мыться нужно из тазика. А куда писать не сказал! Вот, – Беда фыркнула, и мне показалось, что Женька покраснел под своими синяками. – Не сказал! – чуть не плача, повторил Женька.

Я достал из холодильника второй пакет пельменей. Беда посмотрела на меня с отвращением. Большие мужики должны много кушать, но понимают это только сами большие мужики и восточные женщины. Я снова включил печку, чтобы вода закипела.

– Не сказал, – подтвердил я. – Я всегда пользуюсь школьным туалетом. После ремонта там тепло, светло, и не капает. Как-то я не подумал про эту сторону жизни, а ты не напомнил.

– Я постеснялся, – сказал Женька, и Беда опять фыркнула. – Прижало меня сильно. Почки отбиты, скрутило – сил нет. Думаю, в тазик – неудобно, человек там моется все-таки, в ведро помойное под умывальником – вонять будет. В общем, прости, брат, вышел я из сарая.

– Вышел?! – заорал я.

– Вышел, – Женька опустил косматую голову. – Вернее, вылез. Ты же закрыл меня на замок. Окно у тебя выходит не на школу. Там сугроб, елка, забор и снова сугроб. Я окно подергал, не открывается. Тогда я раму выставил, хилая такая рама, одинарная. Думал сначала просто из окна на улицу... того, пописать, но как представил, увидит кто... Вылез я и под елку побежал, за сугроб, никто меня не видел. Уже обратно помчался, а тут – как тряхнет! Алтайские боги продолжают сердиться, – продемонстрировал Женька свою осведомленность и замолчал, уставившись на Беду щелочкой-глазом.

– Дальше, – сказала Беда, выпустив струю дыма мне в лицо. Она щурилась, как кошка, от удовольствия, и трудно было понять в чем это удовольствие – первая сигарета за день или эта струя дыма мне в лицо с подтекстом « От мужика должно пахнуть табаком, а не пельменями».

– А дальше, извините, мне в сарай расхотелось бежать. Я за сугробом, под елочкой толчки пересидел. Потому что неохота мне потом в руинах валяться. Сараюшка, конечно, маленькая, только балкой по башке прилетит – мало не покажется. В общем, пересидел я за сугробом. Когда трясти перестало, я еще маленько подождал, и тем же путем в сарай вернулся. Раму на место вставил, смотрю – в сарае полный разгром. Впечатление – кто-то что-то серьезно искал. Даже пианино сдвинуто.

– Как разгром? – заорал я. – Так это не менты все перевернули?

– Менты позже пришли. Гораздо позже. Я порядок решил сначала навести, думал, может, ты заходил, что-то отыскивал. Потом, думаю, нет, в своем доме так не ищут, и решил все оставить, как есть, чтобы тебе показать. Я, честно говоря, с перепугу сначала свалить хотел, потом, думаю, нет, дождусь тебя и расскажу, как было. Ждал, ждал и заснул. Просыпаюсь, на пороге трое в штатском, но на лбу написано – менты. Стали задавать вопросы: кто такой, откуда, почему в таком виде и почему здесь. Я врать не стал, рассказал как меня пацаны избили, как стреляли, как ты меня спас. И паспорт показал. Он всегда у меня с собой, в кармане телогрейки, а телогрейка на гвозде у двери висела. Я без нее в окно вылезал, и то застрял. Короче, стал я паспорт доставать, а мент и говорит один, ты лучше покажи, что в том кармане такое тяжелое лежит. Я руку сунул и достал пистолет. Он его двумя пальчиками забрал, в целлофановый пакетик положил и спрашивает: «Ты парня из одиннадцатого убил?» Я говорю, не убивал никого, и пистолет первый раз вижу. Они заржали, в ребра дали, потом в глаз, потом в челюсть. Я говорю, ладно, парни, я убил и пистолет тоже мой! Они обрадовались, наручники на меня нацепили и в машину повели. Остальное – как в кино. Которое вы видели.

– Лучше бы ты в тазик помочился, – усмехнулась Беда, давя окурок в пепельнице так, что побелели пальцы.

– Или в окно, – согласился я с ней. – Скажи, ты, когда за сугробом сидел, то сарай в поле зрения держал?

– Да какое там поле! – Женька помотал головой, демонстрируя свой единственный глаз.

– Я думаю, – сказала мне Беда, – что зашли через дверь. Кого-то не обманул твой бутафорский замок. Я думаю, что «ствол» подкинули тебе, а не Женьке. Просто сунули оружие в первую попавшуюся верхнюю одежду. Никто же не знал, что у тебя гость! Я думаю, что пистолет кто-то давно отыскал в твоем сарае, ведь каждая собака знает, что ключ лежит под крыльцом.