Жесткая посадка

после барака раем казалась. Ну и вот, мне Крюков говорит: ночуй у меня, ночуй. А я упёрся - есть у меня дом, и пойду я к себе домой, не иначе. Вышел я на улицу, а мне ж к морю идти, а с моря ветер дует, прям в рожу, так неприятно… И прошёл я метров триста, и думаю: а на хрена я туда иду? Дай-ка в сугроб зароюсь, как ламуты, и спать лягу. Ламуты в сугробах же спят, и ничего, им можно, а мне нельзя, понимаешь? Лёг я в сугроб и заснул. Сплю, хорошо мне так, просыпаюсь - кто-то меня за сапоги тормошит. Хочу я это пнуть, а не могу - ноги не слушаются. Крикнул я - весь рот снегом забило. Хорошо хоть руки шевелятся. Откопал я себя руками, на ноги поглядел - батюшки светы, прямо кости розовые торчат! Они у меня мало что отмёрзли, их ещё и собаки сглодали - все пальцы и пятку! Так напился, что и не почуял, как меня заживо жрать начали…

К концу его простого бесхитростного рассказа меня взяла оторопь. Судя по всему, Василич каждый кусок своего существования рассматривал как эпизод, из которого он каким-то чудом вырывался живым.

Прикиньте - именно его Ухонин считал лучшим капитаном «москитного флота» на этом побережье!

Виктор, теперь - Живец

Апачи с российского Востока не уродовали тела мёртвых, подобно их американским собратьям. Они только деловито раздели убитых догола, забрав даже их трикотаж, а бо?льшую часть снаряжения забрали с собой. Особенно их восхитили приборы ночного видения.

– Чёткая вещь - ночью стадо караулить, - с восторгом сказал Егор. - Только из-за этих очков стоило их пострелять!

Казалось, теперь их не огорчает ни гибель соплеменников, ни то, что над самим стойбищем продолжает висеть угроза уничтожения.

«Вира за моих мёртвых взята сполна, - вспомнил я ирландскую сагу, которую любила цитировать Кира. - Ничто не омрачает мой ум, ничто не теснит мою радость и только тяжесть добычи грудь мою наполняет гордостью».

Мы чуть отстали от группы, и я поделился этим наблюдением с Зимом.

– Ты прав, наверное, Живец, - сказал он. - Но здесь есть ещё одна деталь, которую ты упускаешь. Да, ты прав: когда мы повстречали этих людей четыре дня назад, они ни в грош не ставили чужую человеческую жизнь. Застрелить вора, убивающего оленей из стада, для них и при Советской власти было так же просто, как шлёпнуть комара. Но этой ночью они сражались - сражались с, безусловно, более умелым противником, тем более - превосходящим их числом. Они поняли радость победы, и более того, получили от этого удовольствие. Теперь они будут убивать. Убивать ради наживы, убивать ради доблести. Боюсь, если я вернусь в эти края через десяток лет, я уже не узнаю моих буколических оленьих пастухов. Уже сейчас для них предстоящее дело - это эпический подвиг, о котором будут слагать песни. И не скрою, меня это беспокоит в чисто шкурном плане. Когда для человека война - обыденная, требующая непременного выполнения работа, он склонен выполнять её скрупулёзно, не оставляя ни миллиметра допуска на «авось». А вот если она становится поводом совершать подвиги - тогда