Жесткая посадка

ного днища - такое же красное и такое же грязное, почти сплошь закрытое спутавшимися волосами.

– Чего орёшь-то, - просипело лицо. - Хрена ли тебе надо?

– Василич! - заорал снизу Ух с таким энтузиазмом, как будто встретил очередного сослуживца, ставшего депутатом Государственной думы. - Василич! Это я, Ухонин! Ух! Я у тебя навагу забирал, на припай садился на «аннушке»!

– А-а-а, летун психованный, - сказало лицо уже более дружелюбно. - Ишь ты, живой до сих пор. И на фуя ты сюда припёрся? Ты ж в Москву уезжал. Я думал, тебя там мафии зарезали. Ну не стой, не стой, щас тебе матрос трап спустит…

Через минуту сверху с палубы показались корявые железные рога, и в грязь рядом с нами ткнулся корявый, сваренный из каких-то гнутых трубок, трап. Я с опасением поглядел на него, но Ух на редкость сноровисто вскарабкался по нему на палубу и протянул мне руку.

Обладатель волосатого лица, капитан Василич, судя по всему, делил людей на две категории: первая могла попросить его что-то сделать, а вторая - заставить. Первую категорию он недолюбливал, вторую же - ненавидел. И сейчас он мучительно размышлял, к какой из них отнести нас.

Мы спустились в пахнущую соляркой жаркую каюту, в углу которой стояла маленькая железная печка. На полу лежала облезлая шкура огромного медведя, четыре койки были убраны ватными матрасами и шерстяными солдатскими одеялами. В каюте стоял тот тяжёлый дух мужского тела, тёплой шерсти, закисшего хлеба, табака, перегара и керосина, который обычно встречается в плохих шофёрских общежитиях, ночлежках кочегаров и салонах дальнобойных автомобилей.

На противоположном от трапа конце каюты из стены торчал кусок фанеры, заменявший стол. Туда-то и водрузил Ух бутылку коньяка, прихваченную где-то в Екатеринбурге, когда мы три часа ждали какой-то очередной транспорт на восток.

– Пижон ты, Ух, - мрачно сказал Василич. - Вечно дерьмо пьёшь всякое, настойки клоповые. Щас я человека попрошу, он выпить принесёт.

Василич полез в карман, вынул из него горсть мятых бумажек и дал своему матросу, угрюмому черноволосому невысокому крепышу, которого так пока нам и не представил.

– Слышь, водки возьми. Ну, такой, чтоб не дешёвая, рупь за сто так.

Матрос зыркнул на бутылку коньяка, но ничего не сказал и полез вверх по трапу на палубу. Когда его шаги перестали отдаваться по кораблю, Василич сам скрутил пробку на бутылке.

– Ну, разливай, что ли, мы что - так просто сидеть будем? Рассказывай, чего пришёл…

Глаза у Василича под нагромождением волос были серыми, чистыми и ясными - такими, какие они бывают только у совершенно прожжённых жуликов, способных свидетельствовать любую наскоро придуманную ими ерунду хоть у самого престола Господня.

– Нам нужно в Хохотск, Василич.

– И скоро вам туда нужно? Вон, в Хохотск плашкоут собираются тащить послезавтра…

– Нам нужно в Хохотске забрать кой-чего и обратно вернуться. Сам-то можешь?

Василич прикрыл свои прозрачные зенки праведника, изображая усиленную работу мысли.

– Мочь-то могу.