Зверь лютый. Книга 22. Стриптиз

Алу принадлежал по крови отца - к высочайшей степной аристократии, к одному из самых легендарных в Степи родов. А по своему статусу, по "судьбе матери" - "рабёныш" - к низам, к самому простонародью.

Когда он, юноша "от крови Серого Волка", весело, как с равным, говорил с безродным простым пастухом - это воспринималось как благодеяние, как любовь к "малым и сирым". И многие сердца раскрывались ему навстречу, как раскрывают свои бутоны цветы в степи - навстречу восходящему солнцу. Его появление наполняло становища улыбками, было подобно началу нового весеннего дня.

Так же, на равных, он разговаривал с ханами и подханками. А когда в ответ ему хамили и злобились, он улыбался и удалялся. Вместе со своими товарами. Конечно, обидчик купит их. Но заплатит - втрое.

Я нахожу здесь некоторые аналогии с судьбой Темуджина, ставшего Чингисханом. Отпрыск славнейшего монгольского рода тоже пережил нищету, множество несчастий и обид от родовитых соседей, посидел в колодке раба.

Гумилёв утверждал, что именно внесение элементов социальной, а не чисто родовой борьбы в схватку за власть в монгольских степях, привело к созданию столь эффективной, столь могучей и огромной империи. Энергия простолюдинов - "нам нечего терять кроме своих цепей, но обрести мы можем весь мир", освобождённая от оков родовых отношений и наследственной знати - привела к созданию самого большого государства средневековья. К обретению, если не всего мира, то значительной его части.

Чаяния "желтого народа", мечты о справедливом, о "добром" хане персонализировались в Алу. А мы с Боняком не сговариваясь, не явно - помогали юноше. Точнее - давали ему возможности помочь себе самому.

Не надо иллюзий: если бы Алу был другим - всё было бы иначе. Он сам себя сделал. Потому что смог. Но об этом - позже...

В ночь перед выступлением в Эрзянь Мастор Вечкенза вдруг сказал:

-- Я хочу креститься. Наши боги озлобятся на меня. Много людей погибло. Теперь богам будет мало подношений. Они будут мне мстить. Твой бог милостив. Твой бог радуется, когда к нему приходят люди. Он могучий, он защитит меня от богов эрзя.

Это христианство?! Это вообще - монотеизм?! Парень "знает", что богов много. Что некоторые - будут "обижены" последствиями его дел. Поэтому он переходит под власть другого, одного из многих, но более сильного. Христа. Обычная сделка в феодальном обществе. Курбский так и писал: "право отъезда от одного государя к другому со своим уделом".

Вот только мне сейчас теологией заниматься! И я позвал Чимахая.

Зачем я его сюда притащил? - А что, были варианты? - Он сказал, что пойдёт.

Вы что, думаете, что "вручение себя" означает утрату собственной воли? - Это вы так думаете. У Чимахая своя точка зрения.

Спорить с "железным дровосеком православия"? Явного вреда я не видел, а возможная польза... была возможна. Да вообще: я стараюсь не мешать своим людям проявлять их таланты.

Иеромонах Теофил дрался... громко. Вполне по-Чимахаевски. Как на лесосеке, но с приговором. В ярости орал молитвы, пополам с матюками, и рубил топорами с двух рук. По-христиански: крест-накрест. Эффективно.

Что это отнюдь не "кроткая проповедь смирения и любви"... Ну, извините, в этот раз не получилось. А такое: "Не мир я принёс вам, но меч" - не слышали? У Чимахая ни одного "принесённого меча" не было, но в наших местностях и топоры не худо применяют. Чимахай на "лавры" Иисуса и не претендует. Просто вразумляет упорствующих. С двух рук.

"То - вместе, то - опять,

А то - попеременно".

Соратники - впечатлились. Нурманы потом спрашивали - где я такого бешеного берсерка откопал? А литвины интересовались новостями из Ромова - явно человек от Криве-Кривайто, прямиком от Перуна.

Отмывшись от чужой крови и выковыряв чужие мозги из швов кафтана, Чимахай, после боя, приступил к умиротворению и в последний путь провожанию всех желающих.

Язычники приходили в восторг от кадила, одеяния и песнопения. Умирающие звали для собственного отпевания. Ежели такой боец перед своим богом за уходящую душу попросит - будет правильно.

Два уцелевших карта-жреца популярностью не пользовались - пересидели весь бой в лагере. Мулл и раввинов у нас не было. Так что Чимахай давал утешение и грехов отпущение за все пользующиеся спросом религиозные системы.

***

Когда из тебя вытекает кровь, когда ты видишь это снаружи и чувствуешь изнутри, когда конец твоей, именно твоей, личной, единственный, уникальной жизни... вот он. "До рассвета не доживёт". Нужно быть очень... цельным человеком, чтобы не испугаться неизвестности, не возжелать хоть какого-нибудь, хоть в шкуре козла или муравья, в сомне ангелов или тенью в Элезеуме, продолжения существования. Себя.

"А что потом? Что прячут небеса?

Куда летят отпетые из гроба?

Они увидят Господа глаза?

Иль, может, снова матери утробу?".

"Дальше - тишина" - требует очень большой... самодостаточности.

***

Пришлось оторвать моего "бесогона" от утешения умирающих.

"Мёртвым - покой, живым - забота".

Развернул "железного дровосека" в сторону "заботы". И "бесогон" повёл обряд крещения. В походных условиях по сокращённой программе. Но вода - была. Много: инязор предложил креститься всем своим. Принять "свет истины" от "славного героя", рубившегося с ними в одном строю, в одном бою... Это было уместно, "правильно".

Чисто для знатоков.

Обряд крещения, как и другие основные христианские обряды, может выполнять только поп. Принятие монашества - постриг - такого права не даёт. Чимахай прошёл обряд рукоположения перед отправкой ко мне. Мануил Кастрат и его окружение понимали, что помимо "мирного пастыря" для "окормления" уже существующей паствы, в моих местах будет происходить и крещение "диких язычников". Для чего потребен "пастырь воинствующий".

Ещё: в православии по канону обряд крещения совершается троекратным погружением всего тела с головой в купель. Не по здешним погодам. Однако допускается, в особых случаях, и, близкий к Католическому, вариант обливанием или окроплением.

Понятно, что ни белых одежд новообращённым, ни предшествующего сорокадневного поста не было. Но вид Чимахая в золочёной робе, препоясанного воинским поясом с заткнутыми за него блистающими, свеже-наточенными топорами, помахивающего кадилом и рычащего сорванным в бою голосом обязательные тайносовершительные слова - внушал, просветлял и способствовал.

Наверняка, не все из присутствующих хотели. Но Вечкенза был... несколько напряжён. А процесс сбора в обратный путь убедил многих, что наука Ноготка... от частоты применения только улучшается.

Ярость людей, потерявших близких, не получивших ожидаемой добычи, вынужденных следовать правилам какого-то чужака, просто замученных ночёвками на холоде, под открытым небом, рвалась наружу. Общенародную злобу одним блеском палаческой секиры не остановишь. И тогда, на общем собрании командиров отрядов, подняв в свой черёд поминальную чашу, я задал вопрос:

-- Что дальше?

Самород переводил, и я видел: нет, не этого ожидали от меня вожди ополчения. На поминальной тризне говорят о прошлом - не о будущем. Извините, ребята, но "Зверь Лютый" живёт не по обычаю, а по нужде. Даже на похоронах. Как минимум - на чужих.

-- Здесь говорят о павших героях. Я буду говорить о не павших. И - о не героях.

Проливать слёзы о прошлом - нормально. "Чтобы помнили". Но мне важнее - не "проливать слёзы" в будущем.