Зверь лютый. Книга 22. Стриптиз

-- Прими у него пояс, Алу.

Мальчик перевёл, но воин продолжал держать саблю, смотреть на меня. Потом спросил Алу - кто я. Ответ изумил его:

-- Хан Всеволзк сиз?! Сиз - Жабайды Андардын?! Жене ол... ол сидзин кул?!! (Ты - хан Всеволжска?! Ты - Лютый Зверь?! А он... он твой раб?!!)

-- Йе. Жок. Ол - емес кул. Ол - досы. (Да. Нет. Он - не раб. Он - друг)

Сурьбарь был настолько поражён услышанным, что Алу пришлось самому выдирать из пальцев воина саблю и снимать воинский пояс. Попутно он обрушил на пленника потоп вопросов. Видимо - об общих знакомых. Наконец, и я смог вставить своё:

-- Алу, спроси: что воин из дома Боняка Серого Волка делает в орде Башкорда?

Смысл ответа состоял в том, что у этого Сурьбаря была дочь. Была... Которую прошлой весной выдали замуж за джигита из орды Башкорда. Соседние орды постоянно роднятся между собой. Теперь она родила сына, и дедушка приехал посмотреть на внука. Когда он отправился назад - напали люди из леса. Ему и его спутникам удалось отбиться. Когда к ним присоединились беглецы из разных аилов, они пошли посмотреть.

В становище, где жила его дочь... не осталось ничего. Кроме пожарища и мёртвых. Свою дочь он нашёл. Внука... невозможно было опознать. Тогда он пошёл мстить. Лесовики умело отбивались. Потом они ушли сюда, в это место. А из Степи подошёл хан Башкорд с множеством своих людей. Все вместе они пошли в битву.

-- Алу, переводи: утолена ли его жажда мести сегодняшней битвой?

Половец потерял где-то шапку. Седоватый хвост, похожий на оселедец, мотался на ветру. Он молчал, думал. Обмануть чужака, русского воеводу - не проблема. Но Алу... Сказать, что больше не будет мстить... горечь утраты снимается только временем. Сказать, что будет мстить... - умереть.

-- Между нами - нет крови. Я не буду мстить тебе.

-- Между нами нет крови. Ты не будешь мстить никому, на кого я укажу. Например, этим людям. Их домам, их родам.

Я показал на возившихся в полусотне шагов, обдирая мёртвых, воинов Вечкензы.

Половец заскрипел зубами. Была бы у него в руках сабля - кинулся.

-- Алу, спроси: есть ли среди пленных ещё люди из орды Серого Волка? Ты знаешь: я уважаю твоего отца. Будет правильно, если они отправятся в свои становища. Ты сможешь их довести до своего хана, Сурьбарь?

Есть желаемое - месть, смерть. Есть должное - спасение, жизнь. Не твои. Мужчина, отказывающийся от исполнения долга перед живыми ради долга перед мёртвыми... мне не интересен.

-- Есть. И ещё есть... родня.

-- Алу, возьми этого человека и обойди пленных. Людей Серого Волка волчонок Алу вернёт Волку. Людей и близких родственников. Не драться, не спорить, разговаривать. Идите.

Пара парней из свиты присоединились к моему "волчонку" и отправились... собирать подарок старому хану.

Боня-хан. Внук легендарного Боняка. Боняка Шелудивого, как называют его легенды к западу от Днепра, поющего с волками, режущего то русских, то мадьяр, то печенегов, то греков...

Главное: любимый отец и учитель моего Алу. Человек, которого он боготворит.

Конечно, мальчик привирает: любовь смотрит через розовые очки. Точнее - преувеличивает.

"Преувеличение - это правда, которая потеряла терпение".

Если он правдив хотя бы на четверть... и то, что я слышал о старом хане со стороны... С таким человеком лучше дружить.

Друзей и врагов надо выбирать самому. А не оставлять такое важное дело на волю случая и эрзянских волонтёров людо-резов.

Последствия моего гуманизма... через четверть часа. На краю поля вижу ссору между группой Алу и десятком воинов эрзя. Подъезжаю.

-- Господин! Этот... азор не отдаёт пленников!

-- Это моя добыча!

-- Это не твоя добыча. Твоей она станет после того, как вся добыча будет поделена между всеми азорами.

Азор в ярости трясёт топором, с губ летят какие-то слова, которых я не понимаю, брызги слюны с кровью - видимо, прокусил щёку в бою. И вдруг с маху опускает топор на голову стоящего перед ним на коленях пленника.

-- Ха! Ты хотел его! Возьми!

И рывком выворачивает топор в разрубленной голове. Череп разваливается, ошмётки мозгов летят под копыта моего коня. Я вытираю под глазом - кажется, и сюда попало. Пожимаю плечами, трогаю повод, чтобы повернуть коня, бросаю Сухану:

-- Убить.

Мгновенные удары топорами с коня. Три трупа. Сам азор и двое его приближённых, схватившихся за оружие. Третьего срубил секирой Ноготок.

Остальные, сжимают в руках оружие, сдвигаются в кучку, злобно оглядываясь на окружающих их моих верховых. Проповедую. Очень простую истину:

-- Война не закончилась. Спор на войне - мятеж. Мятеж на войне - смерть. Не надо спорить. Алу, мальчик мой, продолжай.

При грабеже убитых на бывшем левом фланге орды споров не возникает - вид всадников Салмана убеждает сразу. Заляпанные кровью железные личины людей и коней, ошмётки примёрзшего, прилипшего мяса на доспехах и попонах... Когда высоченная нечеловеческая - без лица, фигура тянет свой, нечеловечески длинный, палаш из ножен и сверху, с седла одним ударом от плеча до паха разваливает стоящего перед ним пешего противника...

"Из одного я сделал двух".

Раза хватило.

А вот справа стрельцов Любима обижать начали. Парни спустились подобрать свои стрелы. Ну, и прихватить полезное.

Начинается толкотня и крики. К месту ссоры сбегаются, вопя, и размахивая топорами, группки эрзянских воинов.

Они из разных родов, но крик:

-- Бей жидов! Спасай Россию!

Э-э-э... Как-то мои познания в средневековом эрзянском... Но эмоции - понятны.

В смысле:

-- Бей стрелочников, спасай Эрзянь Мастор!

объединяет всех.

Чужаков надо бить. Ксенофобия - обязательное свойство человеческих стай. Особенно - упившихся своей и чужой кровью.

И вдруг всё стихает: из Земляничного ручья вылезает Курт. Яростно отряхивается. Вовсе не земляникой. Снег вокруг густо покрывается россыпью красных пятен - в воде полно крови. Человеческой и конской. Адский зверь разбрызгивает по земле кровавую сыпь. След страшной болезни. Хорошо различимый в жёлтом свете больной луны.

Настрой - сбит. Выпученные глаза одуревших ксенофобщиков возвращаются в глазницы. Поехали дальше.

Я уже рассказывал о том чувстве страшной усталости, опустошённости, отвращения к товарищам, ко всякому звуку или движению, которое охватывает бойца после серьёзного боя? Вот и я, вроде бы ничего не делал, просидел всю битву на пенёчке в сторонке на горушке. Чисто наблюдатель. А чувство - будто по всему телу черти горох молотили. И по душе - аналогично.

Первая волна мародёрства, когда сотни бойцов с засеки кинулись на поле, прошла довольно быстро.

Отдельные группки ковырялись по полчищу до утра, какие-то умники пытались даже коней свежевать. В принципе, конская шкура - вещь полезная, дорого стоит. Но кто тащить будет?

По бивуаку метался наш новый "завхоз". Всё пытался понять - что почём можно менять? Приставал с вопросами. Это что - тоже моя забота?!

-- Вот, гля, вот луки ихние притащили, вот гля, ну совсем же целые!

-- Отдать. На кой чёрт нам чужие луки, когда мы свои лучше делаем?

Бестолковый мужик. Вот с Николаем - никаких вопросов не было бы. А с этим...

***

Эх, как бы мне такого найти как Сидор Ковпак? "Дед" был из приказчиков, в Первую мировую получил два "георгия", служил у Чапая начальником трофейной части. Поставил "в строй" десяток трофейных броневиков и красный "паккард" для раненного в бедро Чапаева. В 1942 обоснованно вбросил в партизанские массы один из самых дерзких слоганов: "На иждивении у Гитлера!". А его тактика, столь неожиданная у "завхоза"? С непрерывным движением, с дальними и ближними рейдами.

Впрочем, был бы у меня такой "завхоз" - я бы его сразу командиром поставил.