Один

Но то был верхний Альфхейм – нижний заселяли маленькие уродцы: гномы и карлики. По слухам, где-то в подземных пещерах и гротах обитали и великаны. Слухи те плодили гномы и феи – им мало кто верил. Цверги, подземный народец, показался Хане гнездом плодовитой мыши – нижний Альфхейм прорицательница миновала, с брезгливостью подобрав подол юбки.

И не слыхала, как карлики шептали ей вдогонку:

– Впервые вижу, чтобы прорицательница, обязанная сторожить ось времени в Миргаде, шаталась по мирам, словно любопытная кошка!

– Видишь, новенькая! – отвечал шепотом другой. – Может, еще не знает, что, пока она живет в хижине, асам вольно без трудностей перешагивать из мира в мир.

– Да пусть ее, – махнул мохнатой лапкой третий, выглядывая, не потеряла ли прорицательница жемчужное ожерелье или хотя бы маленькую монетку из прорехи в кармане.

А Хана, пораженная открывшейся ей властью, приближалась к Валаскьяльву – серебряному миру тишины. Хана всегда считала, что серебряная посуда и женские браслеты из светлого, нежно мерцавшего металла красивы. Но слишком надменен был этот мир. Молча и снисходительно взнимались вверх башни. Серебряные дворцы разносили дальнее эхо, словно вор крался за тобой следом, воруя дыхание и шаги. В воздухе ни единого знакомого запаха или аромата. Ни клочка зелени. Острые выступы высоких ступеней, ведуших в серебряные жилища асов. Впрочем, ни единой души Хана, блуждая по городу, не встретила.

Созданный как памятник, серебряный город не сумел стать жильем. Даже ветер, горячий и сухой, плутал в высоте строений, не касаясь мощеных серебряными плитами улиц.

Прорицательница любопытства ради заглянула в один из домов. Белый портал, украшенный колоннами. Арка входа с причудливым литьем.

Хана ступила на газон и тут же, ойкнув, поджала босую ступню: серебряная трава впилась в кожу десятком острых иголок. Прорицательница с досадой грохнула воротами, охранявшими дом и хищный газон, на вид ровненький и мягкий.

– И кому пришло в голову придумать такое? – недовольно качнула головой старуха, смазывая со ступни кровь. – Виданное ли дело, трава и деревья – из серебра?

Но пустынный город по-прежнему равнодушно взирал с высоты на вёльву, бредущую по нагретому металлу улиц и площадей, на которые никогда не сел ни один голубь и где влюбленные ни разу не опоздали друг к дружке на свидание.

Со смешанным чувством недоумения и досады покидала Хана серебряный мир.

Пятый мир, Гладсхейм, по праву названный жилищем радости. Хана прильнула сдерживая от волнения дыхание, и стыдясь самой себя.

– Что это я, – корила себя Старая Хана, – словно дите, что увидало чужую игрушку и не может оторвать глазенки!

Вальгалла, золотясь башенками, террасами и увитыми хмелем беседками, шумела народом. Асы то въезжали, перекрикиваясь, в золоченый двор Одина, то скакали прочь. От мельтешения лиц, лошадиных ног и конской сбруи у Ханы скоро голова пошла кругом. Она прислонилась к золотой решетке ограды, украшавшей подворье великого аса. Мимо прошла, тут же вернувшись, рыжеволосая валькирия. Взяла старуху за руку:

– Пойдем через задний ход, бабушка! Нельзя тебе попадаться на глаза светлым асам!

– Что так? – на всякий случай спросила Хана, но девушка словно не услышала ее. Впрочем, она и сама хотела в место потише, без молодцеватых выкриков и вздыбившихся лошадей; того и гляди, затопчут.

Валькирия, посадив старуху на лавку и расправив на столе чистую льняную скатерть с вышивкой на краю, взметнула юбками и так же стремительно исчезла.

– Вот вертихвостка! – любовно проводила прорицательница валькирию взглядом.

Гладсхейм сразу и навек похитил сердце старухи: об оставленной хижине, о долге хранительницы прошлого Старая Хана забыла в тот миг, как увидала подворье великого. Как осудить ее; мы способны купиться и меньшим.

Слух жадно ловил фрагменты незнакомой жизни, к которой хотелось прильнуть хоть прищуренным глазом через щелку. Вот бряцнула и расплескалась на дубовом столе кружка с хмельным медом. Один из асов что-то сказал остальным, и зала подхватила молодой хохот беззаботных мужчин.

С того места, где к лаве приросла Старая Хана, виднелось и жилище самого великого Одина: стропилами воителю служили копья, а крыша вместо черепицы была покрыта золотыми боевыми щитами. Солнце чуть повернуло голову – палаты Одина вспыхнули расплавленным в тигле металлом, слепя глаза.

Дворец великого аса, четкий на фоне морского заката, одиноко рос, вытянувшись ввысь, на гордом утесе. Один редко оставался во дворце на вершине горы, предпочитая делить кров и стол с приятелями.

Туда он приходил послушать, как внизу ревет море, разбиваясь об утес в бессильной злобе – тут Один находил силы быть первым. Море и зуб утеса учили мудрого несокрушимости камня и упорству волны.

«Остерегайся опасности!» – предупреждал парящий над жилищем Одина небесный орел. «Не доверяй никому!», – привязанный к столбу во дворе золотой цепью, скалил зубы чудовищный волк. Зверюгу на потеху остальным создал Локи, почти единственный из асов не разучившийся из глины и воды лепить чудища, способные оживать.

Волка Локи придумал как сюрприз Одину. Тот даже шарахнулся от собственного жилища, когда наперерез асу метнулась огромная серая тень. Скаля зубы и вздыбливая на загривке шерсть, волк приноравливался урвать из икры великого лакомый кусок, когда Локи ударами палицы загнал чудище на место и укоротил цепь.

А вокруг, охочие до забав, хохотали асы. Одину ничего не оставалось, как похвалить приятеля:

– Славный зверюга! Пусть живет! – хотя в глубине души готов был вырвать у Локи всю бороду по волоску: стыдно, но ас струсил, когда хищник кинулся молнией и промазал на какую-то пядь.

Хана неодобрительно покачала головой: асы казались ей неразумными детьми, играющими с огнем. Когда никто не видел, волк Локи целыми днями, ломая клыки и стачивая зубы, беспрестанно грыз цепь. Хану он смерил взглядом из-под выпуклого лба, но бесполезное занятие не бросил: на звеньях цепи оставались лишь слабо различимые черточки клыков.

Хана, невесть как избавившаяся от телесной оболочки, шагнула из жилища асов – и в другую минуту стояла на том самом горном утесе.

Горный камень не давал соков ни траве, ни цветам. Лишь деревце, хрупкое для северных широт, убого кривилось под ветром с моря. Ветки, слабые И молящие о пощаде, выгибались. Ствол кренило к земле. Но при этом деревцо сияло мириадом бело-кремовых соцветий.

Скандинавская девочка в теле старухи замерла перед невиданным чудом.

– Цветущий персик! Это ли не величайшее чудо Гладсхейма?

Такова суть человеческой природы: мы возвеличиваем лишь то, что только нам кажется чудом. Что за дело до того, как мыслят другие?

А неведомый голос звал Хану в другой мир. Она с сожалением оглянулась на жилище радости: впереди запретным селением среди гор лежала земля богини Скади. Прорицательница знала, что на жителях Трюмхейма лежит проклятие – их время исчислялось минутами, в которые нужно прожить годы. Она обошла стороной зловещее место, чтобы тут же о нем забыть.

Почудилось? Или в самом деле Старую Хану окликнули из седьмого мира? Там правил бог света и радости светлый сын Одина Бальдр.

Старуха, семеня, заспешила на зов.

Когда она достигла Брейдаблика, там царила ночь. Боги погасили в детской светильник, но Бальдр спал неспокойно. Ресницы дрожали, казалось, спящий сейчас проснется.

Старая Хана склонилась над юношей. На нежное лицо падала светлая полоска от настенного святильника.

– Няня! Няня! – по-детски жалобно позвал Бальдер. Разом спохватился, круглыми глазами глядя на невесть откуда взявшуюся старуху.

– Тише, не пугайся со сна, – ласково провела Хана по щеке юноши: кожа, словно у девушки, была шелковистой на ощупь.

– Да откуда ты взялась? – вспылил Бальдр, стыдясь ночных страхов. Рубашка, как часто бывало в последние ночи, взмокла от пота. Волосы слиплись. Губы пересохли, растрескавшись неприметными ранками.