Один

– Ты полагаешь, так будет справедливо? – усомнился Бальдр, однако облачился.

– Не о справедливости речь: твои сны тебя сведут в могилу куда быстрее, нежели пророчества!

– А что скажет мать?

– А что она скажет, когда найдет тебя удушенным, или что там твои привидения с тобой утворить обещали? – сварливо откликнулась прорицательница, распахивая ставни.

Ночь была хороша: прохладная, с крупными звездами. Сад внизу темнел шапками крон. Перекликались разбуженные луной соловьи.

Хана глотнула ночного воздуха. Подтолкнула к окну аса:

– Ну, в такой красотище и помереть не страшно, верно? Ответом была неуверенная гримаса: все-таки умирать не хотелось. Но с того дня Бальдр плюнул на ночные кошмары, вернувшись к оставленным забавам.

К нему, как ни спорила Фригг, привели его любимого скакуна. И Бальдр, носясь с ватагой таких же безумцев по степи, к вечеру так уставал, что, попав в серый мир, падал прямо на мостовую. Серые двойники что-то кричали и бесновались – Бальдр непробудно спал до утра и просыпался в своей опочивальне отдохнувшим.

Теперь-то ему пригодилось повеление Фригг – Бальдр, пользуясь безнаказанностью, один на один ходил на медведя и голыми руками разрывал пасть лесной рыси. Снежные барсы, поджав хвост, торопились забиться в расщелины, когда Бальдр выходил на охоту.

Не обходилось и без бахвальства: радуясь, что избавился от кошмаров и стал неуязвимым, Бальдр насмешливо стоял под градом осыпавших его стрел.

Асы, охочие до опасных забав, швыряли в Бальдра палки и камни – юный бог лишь хохотал: ничто не смело его коснуться.

– Озоруете? – в разгар одной из таких забав на подворье явился Локи.

– Тебе что за дело? – насмешкой встретил распаленный забавой Бальдр. Игра заключалась в том, что бог находился в кругу, и каждый бросал в Бальдра какой-нибудь предмет, а юный ас должен был на лету рассмотреть, кто что кинул.

Локи, не охочий до глупых развлечений, к удивлению прочих, на этот раз присоединился:

– Ну-ка, вспомним молодость, – и с удивительной скоростью принялся метать камни, палки, наконечники копий, сухие листья, птичьи перья.

Хохот стоял вселенский. Полюбоваться сыном вышла на террасу сама богиня. Что с того, что причиной умений – волшебство? Мать видела достоинства сына, какая же разница, в чем секрет его удачливости?

Даже слепой Хёд, которому наскучило греться на солнце, попросил, коснувшись плеча первого, кто подвернулся:

– Ну, дайте мне место в кругу! Бальдр видит, я действую на слух. Посмотрим, кто из нас изощренней, – и зашарил рукой по протянутой Локи омеле.

– Давай, старина! – поддразнил старика Баярд.

Омела взлетела в воздух. Просвистела над головами присевших от ужаса асов и в следующий миг пробила горло юного бога.

– Бальдр! – ослепла от горя Фригг, слетая со ступеней.

Юношу обступили. Засовещались. Кликнули колдунов и лекарей. Но воины видели – рана смертельна, и жизнь вместе с кровью медленно вытекает из обмякшего тела.

Сказать Одину никто не рискнул. Фригг, как потерянная, ходила, заглядывая в лица молодых воинов. Остановившийся взгляд оживал при виде каштановых локонов или знакомого овала.

– Бальдр?! – кидалась Фригг, и тут же потерянно отступала.

Тело юноши, готовое к сожжению, третий день лежало на высоком помосте из бревен, обложенных вязанками валежника, – Фригг хоронить не позволяла, тигрицей бродя кругами.

– Уйдите! Вы разбудите его!

И растерявшиеся воины стояли вдали молчаливой толпой. Один ни жестом, ни словом не показал, сколь печальна потеря. Лишь в ночь поседел клок волос да седые пряди проступили в бороде.

Бальдр был – и больше мальчика нет? Разум отказывался мириться с очевидным.

Хёд прятался, переживая вину в одиночестве, но его никто не судил: как можно избежать случайности, если она предопределена? Лишь родители Бальдра с законами бытия согласиться не могли.

– Быть беде! – шептались асы, переглядываясь. Немало несчастий уже обрушили божественные родители Бальдра, ослепшие в своем горе. Поворот руки Фригг – и на месте цветущей долины из земли прорастала бурлящая лава, на многие расстояния покрывая землю мертвой горящей пленкой.

Нахмурился Один – потоки воды и зоркие молнии без промаха разили селения во всех подвластных асу мирах.

– Я пойду в Хель, – отважился вступиться за бесконечные жертвы горя родителей бог Хермод.

Впервые за много дней Фригг посмотрела осмысленно. Впилась взглядом в говорившего. Расталкивая асов, бросилась к Хермоду, покрывая поцелуями его пыльные сапоги:

– Спаси! Спаси моего сына – ты получишь весь Асгард! – в исступлении Фригг себя не помнила.

Хермод осторожно высвободился из цепких рук несчастной богини.

– Фригг, надейся! Я верю, что такое горе, как твое, тронет сердце ведьмы Хель, похищающей мертвых у живых!

И тотчас отправился в путь. А Фригг по-прежнему не отходила от погребального костра, на котором покоилось тело ее сына. Но теперь тихая вера и умиротворенность преобразили лицо богини, которая обрела надежду.

Надеялись и остальные. Возвращения Хермода ждали настороженно. Но уже издали, по радостно взлетевшей в воздух шляпе и скорых, чуть не вприпрыжку, шагах Хермода можно было догадаться, что тот несет хорошие вести. Асгард отвечал приближению аса восторженным воплем. Однако даже самые быстроногие юноши небесной обители не смогли обогнать Фригг.

– Что? Не томи? – выдохнула, не отдышавшись, богиня.

Хермод отвечал:

– Правительница Хеля согласилась отпустить душу Бальдра! – и толпа взревела вновь.

– Но, – призвал Хермод к тишине, – тут условие!

– Какое? – сжалось сердце у Фригг.

– Ей нужно золото? – вызвался Один, бросая на мостовую связку ключей от сокровищниц Асгарда.

– О, нет, – качнул головой Хермод, – в царстве мертвых золото ни к чему. Там обитают бесплотные тени, далекие от наших забот. Многие даже счастливы, избавившись от немощной и изъеденной болезнями телесной оболочки. Хель требует иное. Не верит она, что Бальдр – потеря невосполнимая, что все миры пространства придут в неописуемый крах, если юный бог не вернется.

– И что? – чуяло сердце недоброе. Будь ее воля, Фригг своими руками бы разорвала старуху Хель.

Хермод докончил:

– Хель вернет похищенную жизнь Бальдра, если все асы, ваны, люди, словом, весь мир будет оплакивать его гибель. Неслыханное дело – возвращаться из царства мертвых. Неслыханное и условие поставила правительница Хеля.

– Посмотрим, – хищная усмешка исказила черты лица богини. – Если кому приказ Хель не по вкусу, они умоются кровавыми слезами.

И разослала во все земли гонцов.

Люди и ваны искренне жалели юного бога света. Знали, в царстве Бальдра никогда не случалось злодейств. Ни обида, ни злость, ни убийство не заглядывали через крепостные стены Брейдаблика – владений Бальдра.

Конечно, находились и такие, кому легче отрезать себе мизинец, чем выжать слезу из сухих глаз, тогда в ход шли растертые листья лука и дикого чеснока.

И миры огласились вселенским плачем и стенаниями. Рыдали женщины, кто жалея Бальдра, кто оплакивая собственный ворох несчастий. Утирали слезы воины, глядя на подрастающих сыновей – им скоро уступать место в боевой дружине, скоро в другие руки передавать меч и копье.

Захлебывались в рыданиях молоденькие девушки, легкие и на смех, и на слезы.

Плакали несмышленые младенцы лишь оттого, что видели и слышали слезы баюкающих их матерей.

Только до пещеры в горах, где, никому не ведомая, обитала изгнанная из Асгарда валькирия, приказ Хель не дошел. До Йоханны вести и звуки стороннего мира доходили лишь с редкими посещениями аса Локи. А он-то и не собирался делиться с валькирией новостями, касавшимися Фригг и ее забот.

В означенный Хель день Йоханна с утра туманилась. Часто задумывалась, уронив на колени забытое рукоделие. Смотрела на узкую полоску побережья с кусочком моря в разрезе между скалами. Редкая птица да изменчивость волн – вот и все удовольствия. Но Йоханна довольствовалась малым.