Один

Девушки, видя безумство Фригг, бросились врассыпную. А Фригг с силой, удесятеренной материнской любовью, настигала беглянок. Срывала мотки ниток. Перебирала и, не находя нить с рунами Бальдра, рвала и отшвыривала.

И прокатились по девяти мирам войны. Сотнями косили людей болезни. Нерожденные дети задыхались во чреве – их нить судьбы валялась, изорванная, во дворе жилища Фригг.

– Постой, безумная! – словно хлыстом ударил ее женский окрик. – Возьми, раз ты решила восстать против воли предков! – И из темноты на свет выступила Йоханна, протягивая обрывок непрочной веревки.

– Она? Это она? – Фригг покрывала коротенькую тесемку поцелуями. Прижимала к груди и тут же рассматривала на вытянутых руках. Окинула примолкших валькирий исподлобья. В кулак зажала драгоценную добычу, пятясь к жилищу.

– И если кто-то посмеет… – не договорила Фригг, впившись взглядом в Йоханну. Неужели предки могли доверить судьбу Бальдра этой пигалице и вертихвостке? Предки напутали! Никто не сумеет сохранить нить сына так, как его мать. Словно в руках паутинка, Фригг еще раз перед тем, как запереть сундук печатью Одина, взглянула на ниточку, послушно обвившуюся вокруг указательного пальца.

– Бальдр, мальчик мой! Живи вечно, – попросила.

Но отчего перед глазами не лицо сына, а подлая Йоханна? Фригг решила приказать казнить валькирию, чтобы у той и мысли не возникало, будто какая-то валькирия может распорядиться судьбой Бальдра. Тотчас, словно подслушивал под дверью, появился Локи. Его Фригг недолюбливала, порой гнала от себя. Но сейчас ас возник как нельзя кстати.

– Йоханна? – сразу догадался Локи. И, удовольствовавшись молчаливым взмахом ресниц, поклонился:

– Слушаюсь, госпожа! С этой же ночи о валькирии Йоханне никто никогда не услышит.

– Зато я стояла тут, – выступила девушка, молитвенно сложив руки. – Не за себя прошу…

– Подслушивала, мерзавка! – Локи закрутил руки девушки за спину.

Кошкой кинулась Фригг:

– Подсматривала?! Да я вырву твои бесстыжие глаза! – и попыталась ногтями впиться в лицо валькирии.

– Я просто пошла следом за тобой, богиня, – спокойный тон охолонул Фригг. Закопошилась и тайная мысль, не расскажет ли валькирия нечто, что еще надежнее защитит Бальдра. В конце концов, что девице теперь терять, когда Фригг вынесла ей смертный приговор?

– Богиня, послушай! – проговорила Йоханна. – Многие беды и несчастья ждут Асгард из-за твоего сегодняшнего поступка. Никто не волен продлевать или укорачивать жизненные сроки. Каждый живет, сколько отмеряно, чтобы уступить место другому.

– Вот ты и уступишь место в Асгарде для моего сына, – холодно обронила богиня.

Валькирия, как видно, облегчить свою участь не собиралась.

– Привязать ее к хвостам четырех необъезженных кобылиц! – бросила Фригг, удаляясь.

Стоило за Фригг затвориться двери, как Локи, наклонившись к самому уху валькирии, зашипел:

– Чего ревешь, дурашка? Утрись вот, – швырнул девушке платок.

Йоханна подняла недоверчиво глаза на аса.

– Если выполнять все бредни Фригг, в Асгарде скоро прислуги не останется, – змеей ухмыльнулся Локи. – Не бойся: ты не стоишь четырех кобылиц, которые, таская твои ошметки, могут в горах переломать себе ноги. А вот что я тебе скажу, красавица: твой час придет! Сейчас же, не медля, и не вздумай собирать женские побрякушки, отправляйся в страну великанов – я укажу путь. Там найдешь пещеру в горе, – и, видя, что девушка отрицательно качнула головой, продолжил: – Да брось: и замуровывать я тебя не прикажу. Будешь там тихо-мирно поживать, пока злость Фригг не уляжется. Конечно, в Асгард возврата не будет, зато уцелеешь! – и ущипнул тугой бок валькирии.

– Зачем ты заботишься обо мне? – не поверила Йоханна.

– О себе! О себе я забочусь, голубушка! – туманно пояснил Локи, выпроваживая Йоханну. – Да, чуть не забыл, – Локи завозился у только что опечатанного Фригг сундука. Извлек нить Бальдра. – У тебя, Йоханна, сохраннее будет. А придет время, я скажу, как той ниточкой распорядиться.

Валькирия, чей смысл бытия был в выполнении воли предков, жадно вцепилась в нить юного бога света. Теперь конец света отстрочен, и Йоханна могла быть спокойна, что не стала причиной конца всего, что знала и любила.

А Локи, подергав край плаща, выдернул почти такую же нить, какую отдал валькирии. Положил на дно сундука. Приноровившись, соединил воском половинки печати великого Одина. Полюбовался:

– Вот пусть над мои плащом Фригг и трясется – целей одежда будет!

А богиня, даже заполучив нить судьбы сына, на этом не успокоилась. Она, пользуясь тайными знаниями, доставшимися ей от предков, приказала всем живущим ныне и всем еще нерожденным, всем зверям, птицам и растениям, всему сущему не сметь вредить Бальдру. И мир повиновался богине, преклонив колени перед исступленной материнской любовью.

Лишь омела не поняла богиню. Чужеземка, никогда не росшая в суровых краях Скандинавии, омела не понимала чужого языка, но, как и прочие, наклонила головку в знак почтения к супруге великого Одина.

– Что? Что она говорит? – пыталась добиться толку омела у растущего рядом лютика, но тот, боясь пропустить хоть слово из речи Фригг (согласитесь, не часто боги обращают внимание и разговаривают с неприметным желтым цветочком) отмахнулся:

– Люби Бальдра – и все дела!

Старая Хана, раскручивая время вспять и умея видеть будущее, хотела выйти вперед, предупредить Фригг, но опомнилась: никто не может вмешаться в судьбу.

А сны Бальдра, предвещая юноше гибель, становились все тревожнее.

Теперь, оказавшись на том же голом горном плато, Бальдр был окружен не только двойниками. Этот мир с каждым новым посещением бога приобретал краски. Наливался запахами. Обретал материальность. Под слоем налета, казавшегося пылью, проступили зубцы крепостной стены. Что-то стало твориться с пространством: по-прежнему во сне Бальдр мог обойти планету в пятьдесят шагов, но огромный волк все так же клацал зубами на далеком горизонте, еле приметный.

Ведуньи поили сына великого аса душистыми отварами трав. Ведьмы, поводя над лицом спящего руками, призывали тьму отступить. Колдуны по расположению звезд углядели, что опочивальню Бальдра нужно перенести в западное крыло палат: дворец юного бога в неделю был перестроен и перепланирован наново.

А Бальдр каждую ночь обреченно боролся со сном, чтобы очнуться в мире, которого не было. Но раз он мог там жить и дышать – что же тогда реальность? Реальностью становились и угрозы, которые бросали двойники бога. Их проклятия и обещания наполнялись зловещим светом.

Бальдр стал беспокоен. Чего никогда не позволял себе и не терпел в других – резок и вспыльчив. Приступы ярости чередовались с длительной хандрой.

Бальдр все реже различал грань между Асгардом и миром в пустоте. Там, во сне, город все больше становился привычным.

Его многие «я», расселившись по одинаковым палатам, больше не грозили задушить юного бога, лишь шипели, пока Бальдр в поисках выхода из лабиринта недостроенных улиц, всегда заканчивавшихся тупиками, метался по призрачному городу:

– Погоди, тебе тут и остаться!

И в самом деле, период бодрствования становился все короче: Бальдр мог проспать несколько суток кряду. И лишь ниточка в запертом сундуке и неясно различимое дыхание сына уверяли Фригг, что Бальдр жив – лишь погружен в сновидения. Его жизнь теперь мало чем отличалась от смерти. Фригг, боясь приступов сна, которые могли бы застигнуть Бальдра где-нибудь в дороге или вдали от Асгарда, запретила сыну покидать покои. Юный бог, к прочим несчастьям, оказался пленником в собственных палатах.

– И давно ты тут обитаешь? – жалостливо глянула на юношу Хана.

– Не помню! Не знаю, – первая вспышка энергии угасла. Бальдр равнодушно откинулся на подушки. – Да и какая разница: день? год?

– Ну-ка, вставай, – приказала старуха. – Я и так задержалась в этом мире. Если тебе суждено умереть, ну, что ж все когда-нибудь умрем. Но хотя бы полной грудью вздохнешь! – и подтолкнула юношу с постели.