Крейсера

очти нежно гудя над ним:

- Ваше благородие, да вы меня... да я за вас! Ей-ей, и маменька наказывала, чтобы я... Держитесь крепше! На крейсер в самом лучшем виде... приходи, кума, любоваться!

Шаламов дотащил Панафидина до пристани, бережно, как драгоценную вазу, передал его на дежурный катер.

- Осторожнее, братцы, - внушал он гребцам. - Это золотой человек, только пить ишо не научился как следоваит...

У трапа "Рюрика" мичмана приняли фалрепные, они отнесли его "прах" до каюты, там вестовые уложили в постель:

- Ничего... С кем не бывает? Конешно, обидели человека. В самом деле, с этими орденами - только начни их собирать, так жизни не возрадуешься. Сколько из-за них хороших людей пропало! У нас-то еще ничего, ордена не шире блюдечка. А вот у шаха персидского, мне кум сказывал, есть такие - с тарелку! Ежели их все на себя навесить, так сразу горбатым станешь... Панафидин крепко спал. А на почте Владивостока его ждало письмо из Ревеля, где адмирал Зиновий Рожественский спешно формировал 2-ю Тихоокеанскую эскадру.

* * *

Он проснулся в три часа ночи, догадываясь, что до койки добрался не сам и раздевали его чужие руки. С переборки каюты на мичмана сурово взирал Джузеппе Верди, которого многие принимали за писателя Тургенева, с другой фотографии смотрел профессор Вержбилович, играющий на виолончели, и когда-то он был настолько добр, что внизу фотографии оставил трогательную надпись: "Моему ученику. С надеждой..."

Мичман добежал до раковины, его бурно вырвало.

- Какие тут надежды? Тьфу ты, господи...

"Рюрик" спал. Только из кают-компании сочилась в офицерский коридор слабая полоска света да бренчала ложечка в стакане. Это баловался чайком старейший человек на крейсере - шкипер Анисимов в ранге титулярного советника.

Он угостил мичмана крепко заваренным чаем.

- Ну что, милый? Подгуляли вчера?

- Да. Ничего не помню.

- Бывает. Кто из нас с чертями дружбы не вел? Вот я, к примеру. Еще молодым матросом, в царствование Николая Первого, однажды так закрутил в Марселе, что тоже память отшибло. Очнулся уже на доске, а меня секут, а меня секут...

Панафидин "опохмелялся" чаем. Над головами собеседников покачивалась клетка со спящими птицами.

- Василий Федорович, сколько же вам лет?

- Семьдесят второй, а что?

- Да нет, ничего. Я так...

Конечно, странно было видеть за столом кают-компании боевого крейсера ветхого титулярного советника, который выслужился из матросов и дождался уже правнуков.

- Василий Федорович, а служить вам не скушно?

- Тут за день так намордуешься с палубным хозяйством, что не знаешь потом, как ноги до койки дотянуть... До скуки ли? Одно плохо - бессонница. Николай Петрович Солуха давал мне какие-то капельки, да все не спится...

От разговора людей потревожились в клетке птицы.

- Василий Федорович, можно спросить вас?

- Ради бога, о чем угодно.

- А вы не обидитесь на глупость вопроса?

- Что ж на глупость-то обижаться? Спрашивайте.

- Мы люди...