Жажда жить

По дороге домой от феррисова колеса обозрения они раз пять останавливались, чтобы поприветствовать участников празднества, и миссис Тейт и губернатор Дункельбергер толковали о предметах сколь значительных, столь и общих: много ли времени ушло на то, чтобы сколотить и расставить по всей ферме столики и лавки, какое количество рабочих рук на это понадобилось, насколько больше народу пришло на фестиваль сравнительно с предварительными расчетами.

— Ну вот мы и дома, — сказала Грейс, переступая через порог. — Как насчет чая со льдом и сандвичей, миссис Дункельбергер?

— Спасибо, но нам пора, — сказала Ирма.

— Ну что ж, коли так… Жаль, что детям не удалось с вами встретиться. Они расстроятся.

— А сколько им? Ведь у вас, кажется, трое?

— Два сына, одному тринадцать, другому девять, и дочь, ровно посредине, ей одиннадцать. Мальчики, по-моему, на лодочной станции, а Анна с гувернанткой. Она весь день продавала билеты на катание на лошадях, по-моему, лишь ради того, чтобы убедиться, что ее лошадка самая лучшая.

— Им повезло, что они растут на ферме. Здоровый образ жизни, — заметила Ирма.

— Да, — согласилась Грейс. — Овощи все, или почти все, свои, и еще мы держим шесть, если не ошибаюсь, коров джерсейской породы, так что и молоко пьем свое — помимо того, что идет на продажу.

— Пять, — поправил жену Сидни. — Одна яловая.

— А вы, я смотрю, следите за хозяйством, Сидни, — вмешался в разговор губернатор.

— Не то слово. Для голштинцев у нас есть доярка, но с джерсийками я сам управляюсь. У нас сорок пять голов голштинской породы…

— Вы сами доите коров? — спросила Ирма.

— Пятерых, миссис Дункельбергер, дважды в день. Сегодня вечером пропущу, но завтра утром как обычно.

— Боюсь, им придется привыкать к кому-то другому, когда вы окажетесь на флоте.

— На флоте? — переспросила Грейс.

— Кляпом мне, что ли, собственный рот затыкать? Болтаю слишком много.

— Не важно, я же говорил вам, что она и так все узнает, — рассмеялся Сидни. — Я потом тебе все объясню, дорогая.

— Ладно, коль скоро я уже все растрезвонил, пора выдвигаться, — губернатор протянул руку Грейс.

— Спасибо, что заглянули, губернатор. Жаль, что не можете остаться на ужин. Заезжайте как-нибудь к нам пообедать, миссис Дункельбергер. На машине до нас недалеко.

Все направились к выходу. Дункельбергеры сели в машину, Тейты махали им вслед до тех пор, пока автомобиль не свернул на проселочную дорогу, и только тогда вернулись в дом.

— Так ты все-таки попал на флот, Сидни? Это окончательно решено?

— Он говорит, да. Вроде бы получил заверения, которые ничуть не хуже официальной бумаги, так что готовь нашивки и все такое прочее.

— Чудесно, я так за тебя рада, Сидни. — Грейс расцеловала мужа.

Хлопнула входная дверь.

— Это миссис Баркер с Анной, — сказала Грейс.

— Привет, мама. Папа, привет. Я заработала три доллара шестьдесят центов, — объявила девочка.

— Здорово! — воскликнула Грейс. — Поздравляем.

— Замечательно, Анна. Три шестьдесят.

— Ровно три доллара шестьдесят центов, — повторила девочка.

— А теперь расскажи маме и папе, как тебе это удалось, — предложила миссис Баркер. — Я так ею горжусь. Очень практичный ребенок.

— Три шестьдесят — больше никто не заработал, — начала Анна. — Следующий после меня кто-то с долларом семьюдесятью пятью. Но им не хватило ума. Увидев, как много мальчиков и девочек ждут своей очереди покататься, я придумала одну хитрую штуку, отвела Джинджера в конюшню, и, понимаешь, мамочка, мы с Джо расседлали лошадку, сняли уздечку, сбрую и запрягли в тележку. А потом я вернулась на место, и так у меня получилось за раз три покупателя вместо одного, и еще я брала пять лишних центов, если кто-нибудь захочет взяться за вожжи; вообще тележка вмещает четверых, но я, конечно, не в счет, я же работаю. Вот и получается пятнадцать центов за круг или двадцать, если кто захочет сам править.

— Тележка? А зачем тебе понадобилась двуколка? Почему не гувернантская коляска, там тоже места на четверых хватит? — спросила Грейс.

— Гувернантскую только что покрасили и новые подушки положили, а эти мальчишки и девчонки даже не заметили бы, — объяснила девочка.

— Что ж, Анна, ты все хорошо рассчитала, но разве тебе не кажется, что за свои деньги они заслуживают лучшего, что ты им предложила? — спросил Сидни.

— А они и не поняли, что им дают не лучшее, папа. Они решили, что тележка это и есть лучшее. Ты говоришь прямо как Джо. Он тоже спросил, почему не запрячь Джинджера в гувернантскую? Но это не его дело, так я ему и сказала.

— Как раз это его дело. Теперь ему придется лишний раз чистить телегу, потому что красить и чистить телеги — это его обязанность. И еще мне не нравится, когда ты говоришь Джо, что его дело, а что не его. Нехорошо, когда ты говоришь так со старшими, не важно, кто они.

— Но, папа, ведь Джо не знал, для чего все это, он не продавал билеты на лошадок. Он курил в конюшне, хотя ты не велел ему, и пил виски прямо из бутылки, и я не вижу, чего дурного я сделала, разве что надерзила ему немножко. — Голос девочки дрожал, хотя она не плакала.

— Ладно, не будем затевать спор четвертого июля, — сказал Сидни. — Ты поступила как хорошая девочка, патриотка, заработала столько денег для Красного Креста. Поцелуешь меня на ночь? Мне-то очень хочется тебя поцеловать.

— Конечно, папа. — Он нагнулся, и Анна поцеловала его в щеку, а когда Сидни обнял ее за талию, она закинула ему руки за шею и поцеловала еще раз, отчего оба заулыбались.

— Я провожу тебя наверх, дорогая, — сказала Грейс. — Переоденешься к ужину, Сидни?

— А ты?

— Приму ванну, а потом, наверно, сменю форму.

— Ну а я подожду тебя внизу и после приму душ. Коктейль выпьешь после ванны?

— Да.

— Покойной ночи, папа.

— Покойной ночи, дорогая. Покойной ночи, миссис Баркер. — Он помахал вслед всем троим, дождался, пока Анна, не отпуская маминой руки, и миссис Баркер добрались до первой площадки и жена с дочерью помахали ему в ответ, и направился к себе в берлогу. Он вытащил трубку, посмотрел на нее, покатал чашечку в ладонях и на какое-то время застыл в кресле, словно внимательно и сочувственно, с застывшей улыбкой слушал продолжительную речь или долгую исповедь. А потом эта речь или исповедь будто бы внезапно оборвались, и финал произвел на него такое впечатление, какое не произвело все сказанное ранее. Исчезла даже тень улыбки, и на ее месте появилось нечто гораздо более похожее на боль, и он поднял голову и уперся взглядом в потолок, будто пытался вслушаться, что же там, наверху, происходит, но до него доносились только шум воды в ванной, и гул толпы снаружи, и звуки оркестра, и чьи-то голоса. Что бы ни происходило, что бы кто-то там, в доме ли, на улице ли, ни делал, происходило это без участия Сидни Тейта. И все будут делать то, что им хочется и что не хочется, без него в следующие несколько минут, и до самого конца войны, и после войны, когда он вернется и постарается найти свое место в жизни, то самое место, которое занимал до войны, и это будет одновременно и легко, и невозможно. Легко, потому что у него никогда и не было своего места, а поскольку его не было, то и утвердиться на месте, которого не было, будет невозможно. Через высокое двустворчатое окно своей берлоги он увидел какого-то мужчину. На нем были шляпа, пиджак, рубашка с накрахмаленным воротничком и галстук. Мужчина запыхался, но не от быстрой ходьбы. Похоже, нелады с сердцем. Он шел не спеша, по его виду, словно на груди висел знак, было ясно, что он направляется к своей семье, а значит, у него есть семья, и семья будет его ждать, поскольку он всегда был кормильцем, и членам семьи его сейчас не хватает, как будет не хватать потом, когда сердце не выдержит и он уйдет навсегда. Сидни приоткрыл дверь и окликнул: «Эй!» Мужчина, проходивший мимо свежевыкрашенной изгороди, которая обычно служила загоном для скота, но сейчас отделяла прибывшую на праздник публику от дома Тейтов, остановился: