Приключения вертихвостки (СИ)

— Что, никак в себя не можешь прийти?

Этот голос отрезвил меня. Надо мной возвышался Олег. В руках он держал поднос с едой. Из-за его плеча выглядывала улыбающаяся рожица официанта. Олег строго взглянул на него, и по-военному четко произнес:

— Вы свободны. — Официант испарился. — На, вот, поешь. — Его глаза были серьезными. — Перестань себя изводить. Ты до сих пор белая, как стенка. Так и до больницы можно допрыгаться, — голос Олега был сейчас похож на голос няни в детском саду, убеждающей воспитанников не есть пластилин на уроках лепки. Олег присел рядом, расставляя тарелки передо мной. — Я понимаю, что тебе тяжело. Но надо взять себя в руки и выбросить из головы всю лишнюю дребедень.

Дребедень. Вот. Я нашла слово, которым можно было обозначить все произошедшее так, чтобы оно наконец отпустило меня. Оставило в покое. Дребедень! Звонкое и правильное слово. Оно должно выбить из моих мозгов всю эту глухую, замшелую тоску. Выковырять из меня все лишнее и наполнить какой-нибудь насущной необходимостью.

Я молча взяла вилку и начала есть. Олег сидел рядом со мной и за обе щеки уплетал какой-то сочный кусок политого красноватым соусом мяса. Ничто так не воздействует на желудочный сок, как вид жующего человека, с аппетитом употребляющего в пищу что-нибудь вкусненькое. Я вернулась к текущей действительности и внезапно ощутила вкус еды, которую до этого, по-видимому, совершенно машинально запихнула себе в рот. М-м-м, замечательно! И я принялась за дело. Скоро тарелка опустела, а мое настроение стало более-менее приемлемым.

Вкусная еда — это одно из главных человеческих удовольствий. И поэтому когда вам совсем хреново, мой вам совет — съешьте что-нибудь, по-настоящему, стоящее. А стоящего в этом ресторане были целые горы. И стоило это стоящее столько, что в другие времена своей жизни я предпочитала, чтобы мои счета оплачивал кто-нибудь другой. Например, очередной новый знакомый, которого я умудрялась подцепить прямо во время посещения подобных заведений. Дело в том, что в рестораны такого класса человек даже со средним достатком зайти не может. Даже случайно. Значит, любой, кто сюда забрел, вполне мог помочь мне в оплате счета без каких-либо финансовых затруднений, обременивших бы его семью. Вот примерно так я тогда и рассуждала.

Но теперь мне было абсолютно наплевать, почем здесь еда. Как, впрочем, и в любом другом ресторане на нашей старушке-планете. Вспомнив о том, что я теперь сказочно богата, я наконец немного избавилась от грусти и попыталась улыбнуться Олегу.

И только легкий-легкий вздох, вырвавшийся из моей груди, когда мы отсюда уезжали, мог выдать меня. Любовь — странная штука! И невеселая. Если ты и предмет твоей любви не вместе.

— Ты мне лучше скажи, как теперь с Вованом быть?

Этот простой вопрос вернул меня к жизни быстрее, чем длительные ласковые увещевания. Жизнь-то течет, и ей все равно, какое у вас настроение!

— Выпускай, — сказала я, приоткрывая дверцу автомобиля и принимая из рук кланяющегося метрдотеля упакованную в коробку порцию устриц — комплимент от заведения! Обожаю, когда они холодные и скользкие. Вкуснятина умопомрачительная!

И снова побежало равнодушное время. Через неделю я уже почти с легкостью могла избегать мыслей о «мадам» и вообще обо всем, что со мной произошло в конторе у Дэвика. Правда, мне пришлось приложить максимум усилий, чтобы убедить себя в том, что для моей дальнейшей жизни вся эта история с мамашкой не имеет больше никакого значения. Я убеждала себя в этом на все лады. Сначала это было сложно. Грустные мысли и ощущение ужаса, испытанного мной, все время возвращались и мучили меня. Особенно ночью.

Но время, действительно, лучший лекарь. Ощущения потихоньку стирались из моей памяти. Они становились уже не чувствами, а только тенями чувств. И когда я, наконец, заставила себя заняться настоящим делом, то процесс пошел не в пример быстрее, чем до этого. Настоящим делом я называла исполнение обещаний, так щедро розданных мной моим друзьям в период, когда все только начиналось.

Первым номером в моем списке была Фёкла. Она, по-прежнему, жила в моей съемной квартире и терпеливо дожидалась моего возвращения «из Европы». У нее не было даже тени сомнения в моей честности и надежности. Ум у таких девушек устроен очень ровно и правильно, без лишних извилин и заморочек. Все только самое необходимое, добротно и аккуратно пригнанное друг к другу в ее голове, дает возможность не отвлекаясь на посторонние цели — они о них просто не догадываются — идти к цели собственной, единственной и верной. Той, для которой этот ум и тело и были сотворены создателем. И это очень правильно! И очень удачно, когда в такие прелестные головы вложено с полкило доброты, а не злобы. Это сочетание встречается в природе уже намного реже. А жаль!

Получив от меня твердое обещание устроить ее, Фёклу, на лучшие подиумы, которые только могут быть найдены, она спокойно ждала. А до этого счастливого момента ей помогал дожить неожиданно открывшийся талант. Фёкла увлеклась фотографированием. Видимо, от скуки, разбирая мои старые вещи, которые висели и лежали в новом шкафу-купе и старом шифонере объемной кучей, она случайно наткнулась на фотоаппарат. Его мне когда-то подарил Сашок после первого посещения мной зоопарка. Я, совершенно не отдавая себе отчета в том, что может за этим последовать, посетовала на то, что мне абсолютно нечем увековечить этих милых обитателей зоосада. Сашок куда-то позвонил, и мне прямо на дом привезли целую фотостудию. Бородатый дядька-фотограф устроил для меня показательную двухчасовую фотосессию. Он фотографировал все подряд: мое старинное зеркало, стены в обоях, предметы мебели и кухонную утварь. И, прямо не сходя с места, бородач колдовал у своего, специально для этого случая доставленного им, компьютера. После его стараний все эти вещи вдруг преображались и начинали на своих портретах жить своей собственной историей. Они словно бы становились необыкновенно значительными, такими, какими я их никогда не видела. Например, рисунок на обоях, который бородатый фотограф сфотографировал каким-то особым способом, вдруг превратился в дорогие кружева, со многочисленными тенями, которые эти кружева сами от себя и отбрасывали. Потрясающе! А фотография зеркала превратила его в средневековый шедевр. Сразу становилось понятно, сколько королей и королев смотрелись в это стеклышко — такое сияние испускала теперь серебристая поверхность в золоченой раме. Этот потрясающий фотопортрет вещи из моего интерьера и по сей день украшает мою спальню. Он красивее многих картин, которые я видела в музеях.

После фотосессии фотограф предложил мне выбрать один из фотоаппаратов, работу которых он мне только что продемонстрировал. Я растерянно взглянула на Сашка, и тот, поняв, что я вряд ли смогу помочь себе в этом вопросе, со знанием дела перебрал фотоаппараты и выбрал один из них. И, само собой, это была вещь, которой бы обзавидовалась сама «королева фотографии», великая Анна Лейбовиц.

Для Сашка это было очень в его характере — все делать по большому счету. Ну не мог же он подарить мне обыкновенную «мыльницу», если у меня появилось желание поснимать зверушек!

Фотоаппарат так увлек Фёклу, что она теперь целыми днями пропадала где-то, фотографируя все подряд. И, само собой, у нее стало очень неплохо получаться! Ведь давно известно, чтобы хорошо что-то делать, надо просто все время это делать. Это же и есть основной закон нашего мира. На тот случай, если этого еще кто-то не знает.

Первым делом я решила подыскать для Феклы её первую — собственную! — квартиру. Это была непростая задача, поскольку будущая Фёклина квартира должна была удовлетворять нескольким моим условиям. Она должна быть просторной и в хорошем районе. А еще, квартир должно быть две. И на одном этаже. А как же! Баба Маша так привязалась к Фёкле, что я даже не представляла, как смогу их разлучить. Поскольку жить в одной квартире двум совершенно разным, хоть и любящим людям невозможно — каждый должен иметь возможность хоть изредка остаться наедине со своими мыслями! — то надо было искать вариант, когда мои девочки поселятся в непосредственной близости друг от друга.