Любовь и так далее
Любовь и так далее читать книгу онлайн
Лауреат Букеровской премии Джулиан Барнс — один из самых ярких и оригинальных прозаиков современной Британии. Возможно, основной его талант — умение легко и естественно играть в своих произведениях стилями и направлениями.
Тонкая стилизация — и едкая ирония, утонченный лиризм и доходящий до цинизма сарказм, агрессивная жесткость и веселое озорство — Барнсу подвластно ВСЕ ЭТО и многое другое…
В книгу вошла вторая часть дилогии; первый роман — «Как все было».
Внимание! Книга может содержать контент только для совершеннолетних. Для несовершеннолетних чтение данного контента СТРОГО ЗАПРЕЩЕНО! Если в книге присутствует наличие пропаганды ЛГБТ и другого, запрещенного контента - просьба написать на почту [email protected] для удаления материала
Так что, вы видите, у меня тоже есть «жесткие чувства». Вы такие наивные, вы вообще ничего не знаете про нас — стариков.
13. Диванные ножки
ОЛИВЕР: У Стюарта есть Теория, и задумайтесь на долю секунды над несочетаемым сочетанием — над смешанным браком — второго и четвертого слов в этом коротеньком предложении.
Стюарт считает, что животных на фермах следует выводить на прогулки и обеспечивать им комфортабельные условия для спанья. По мне, это фино. Стюарт считает, что овощи не должны быть накачаны стимуляторами, как велосипедисты на Тур-де-Франс. Это амонтильядо. Стюарт считает, что благородные очи новорожденных телят в момент их появления на этот печальный свет не следует оскорблять периферийным зрелищем деклассированного работника скотобойни с цепной пилой в руках. Это олоросо. [111]
Стюарт — подбодренный аплодисментами почтеннейшей публики, каковая всегда умиляется на столь добродетельные заявления, — развивает свою мысль дальше. Англичанин, оснащенный теорией, о Боже: все равно, что расхаживать на Кап-Даг [112] в твидовом костюме. Не делай этого, Стюарт! «Но нет, неймется им, доколе/Не подчинятся все их воле». [113] Итак, Стюарт, не сняв своих модных швейцарских часов и панталон с начесом, плавает по-собачьи среди нудистов, держа в зубах пакет следующих предложений: человечество в полном составе должно стать органико-биологическим; жители городов должны признать духовное родство со свининой, подверженной стрессу; мы все поголовно должны принимать дозы чистого и вызывающего наркотическое привыкание воздуха вдали от тех жутких акронимов из терминологии загрязнения окружающей среды, которыми он нас стращает; что мы должны вкушать плоды с зеленых насаждений и сокращать поголовье не в меру расплодившихся кроликов экологически чистыми методами типа лука со стрелами, после чего в полном составе отъехать в поля Аркадии, где влажен мох, как на сентиментальных полотнах Клода Лоррана. [114]
Иными словами, он хочет, чтобы мы снова вернулись в эпоху охоты и собирательства. Но дело в том, о Стюартус Рустикус, [115] что человечество много веков стремилось вырваться из этого состояния. Кочевники были кочевниками вовсе не потому, что им нравилось кочевать, а потому, что у них не было выбора. И теперь, когда в наш просвещенный век выбор у них появился, смотрите, что они предпочли: джип-внедорожник, автоматическую винтовку, телек и бутыль самогона. В точности как мы! И вот еще что: если бы мой вновь постройневший пухлявый друг взялся бы составлять какую-нибудь учебно-образовательную диораму [116] на тему «сельское хозяйство: органическое против промышленного», как вы думаете, какое из двух он бы поставил на первом плане и сделал бы более презентабельным? Так что его теория — помимо того, что она очевидно абсурдна, — пользуясь менее техническим языком, в его устах звучит как-то уж слишком густо и пряно.
СТЮАРТ: Не то чтобы я ожидал благодарностей. Я просто считаю, что он мог бы вести себя более уважительно.
Так я ему и сказал.
Он вломился ко мне в кабинет за деньгами. Было гораздо удобнее, если бы он получил деньги у Джоан, моей секретарши, которая занимается выплатами; но Оливер почему-то решил обратиться ко мне напрямую. Собственно, это нормально. Он сказал: «Вот, пришел за денежкой, мистер Босс, сэр», — либо дурачился, как всегда, либо пытался изобразить, как говорят другие шоферы. Разумеется, так никто не говорит; нормальные люди просто заглядывают в кабинет Джоан и спрашивают: «Я не рано?» или «Уже можно получить?» Но это тоже нормально.
А ненормально, что Оливер развалился в кресле и жевал жвачку, когда мне надо было заняться делами.
И еще ненормально, что на переднем крыле оливеровского фургона появилась большая вмятина, о которой он не доложил, потому что — как он утверждает — понятия не имеет, откуда она взялась.
И еще ненормально, что Оливер оставил дверь открытой, так что Джоан было слышно, как он со мной разговаривает: наверное, он сам считает, что с дружеской фамильярностью, но постороннему человеку подобное обращение может показаться откровенным хамством. Кстати, в коллективе его недолюбливают. Вот почему я стал посылать его в длительные поездки.
В общем, он сидел у меня в кабинете, вертя на пальце ключи от фургончика. Потом он начал считать свои деньги, очень неторопливо, как будто я был самым-самым недостойным доверия из всех недостойных доверия работодателей в Лондоне. Потом он поднял глаза и сказал:
— Никаких удержаний за вешанье полочек Джил, как я вижу.
И подмигнул мне по-глупому.
Может быть, я говорил, что я немножко помог им в обустройстве дома. Те же полки повесил. Если б не я, то кто бы этим занялся, спрашивается?
Я встал и закрыл дверь. Потом вернулся к столу, но остался стоять.
— Слушай, Оливер, давай с тобой договоримся: на работе — только о работе, о'кей?
Я взял телефон. Когда я набирал номер, он протянул руку и прервал набор.
— На работе — только о работе, — сказал он этим своим дурацким насмешливым голосом и пустился в пространные рассуждения на тему, почему «а» это всегда только «а», почему «а» не может быть «б» в некоторых исключительных случаях. Ну, вы знаете. Чистой воды идиотизм, замаскированный под философию. И все время, пока он говорил, он вертел в руке свои ключи, и, наверное, именно эта мелочь, в конце концов, и вывела меня из себя.
— Послушай, Оливер. У меня много дел, так что…
— Так что заткнись и отваливай, милый, да?
— Да, именно так. Заткнись и отваливай, милый, о'кей?
Он встал, глядя на меня в упор и по-прежнему звеня ключами. Он сжимал и разжимал кулак. Вот ключи есть, вот их нет, вот они есть, вот их нет — как какой-то дешевый фокусник по телевизору. В то же время он изо всех сил пытался выглядеть угрожающим, что было просто смешно. И глупо. Испугаться я не испугался. Но зато очень взбесился.
— Мы сейчас не на улице во французской деревне, — сказал я ему.
Образно выражаясь, его паруса тут же сдулись. Я бы даже сказал, обвалились вместе с рухнувшей мачтой. Он весь побледнел. Лицо покрылось испариной.
— Она тебе рассказала, — выдавил он. — Она тебе рассказала. Она…
Я не мог допустить, чтобы он оскорблял Джилиан, поэтому я не дал ему договорить:
— Она ничего мне не рассказывала. Я был там и все видел.
— Да, ты и кто еще? — Мало того, что это был сам по себе глупый вопрос, он еще и прозвучал как-то по-детски.
— Ни-ко-го. Только я. Я все видел. А теперь, Оливер, милый, отваливай.
ОЛИВЕР: Невозможно не согласиться, de temps en temps, [117] с решающей истиной, что совокупная мудрость веков и народов, независимо от формы, ее выражения — незатейливой сказки, нелепо антропоморфной басни из жизни зверей или милосердно короткого афоризма, — как правило, бесполезна в плане указать путь, осветить дорогу во тьме и т. д. Если взять две банальности и как следует потереть их друг о друга, искра idée recue [118] не воспламенится. Если связать вязанку из дюжины апофтерм [119] из антологии «Мудрых мыслей», воспламенения все равно не добьешься.
Сосредоточься, Олли, сосредоточься. Не отвлекайся, пожалуйста. Ближе к текущему моменту.
Ну хорошо, если вы так настаиваете. Текущий момент выражается в наиболее оригинальном из популярных моральных директив, а именно: не стреляйте в того, кто доставил дурные вести. А почему, собственно, не стрелять? И не надо мне говорить, что он ни в чем не виноват. Он виноват: он испортил мне день, и пусть он за это заплатит. Тем более, что курьеры идут по дешевке — по паре за пенни. Будь по-другому, они были бы генералами или политиками.