Ступай и не греши

овнар не учил и не знает.

– Но, как шляхтич древнего рода Довнар-Запольских, он обязан знать язык своих предков, – внушительно заметил Милицер. – Однако вы, барыня или барышня, не знаю, как точнее определить ваше положение в этом доме, сумели внушить идиоту Кухарскому, будто я действую из иных побуждений, желая вызвать в Довнаре угасшую любовь к Речи Посполитой и возбудить в нем законное презрение к России… Именно так и понял вас инспектор Кухарский! Всего доброго. Не смею более задерживать столь почтенную даму, щеки которой пылают огнем, словно заранее предвкушают презрение моих пощечин…

И, наследив галошами, он удалился, треснув входной дверью с такой силой, что звякнул колокольчик звонка.

– С-с-сволочь! – сказала Ольга, когда он исчез. Вечером в тот же день швейцар Игнатий Садовский с поклоном вручил Довнару телеграмму от матери.

– Ну вот, – обрадовался Довнар, – надо срочно готовить для нее комнату. Займись этим сама, чтобы мамочка осталась довольна. Покажи себя с самой лучшей стороны.

Ольга Палем обещала сделать все, чтобы Александре Михайловне понравилось. В день приезда будущей свекрови она часто посматривала на часы, чтобы не опоздать на вокзал:

– Ты проверил, когда приходит одесский поезд? Хорошо бы заранее заказать пролетку, чтобы встретить мамочку.

– Не беспокойся, – ответил Довнар. – Я просил Милицера встретить мамулю на вокзале, он и подвезет ее к дому.

Ольга Палем, ничего не сказав, мучительно и долго взирала на обезображенную статуэтку нарядной маркизы.

– Умнее ты ничего не мог придумать, – произнесла она после молчания. – Тебе, наверное, нравится, когда меня оскорбляют. Подозреваю, как вам весело, когда вы обсуждаете меня даже в тех случаях моей жизни, которые вряд ли позволительны для всеобщего обсуждения…

– Слушай! – возмутился Довнар, вскакивая. – Не начинай скандала хотя бы сейчас, в день приезда моей мамочки.

– Ладно. Я молчу.

Александра Михайловна нагрянула не с пустыми руками, именуя Ольгу «душечкой» и «голубушкой», она подарила ей связку бубликов, которые в Одессе назывались «семитати».

– Я знаю, как вы их обожаете! – сказала она.

Повторялась давняя история с птифурами от Довнара.

Никогда Ольга Палем не заявляла, что любит бублики, и, надо полагать, Александра Михайловна прихватила для нее из Одессы то, что подешевле, лишь бы отдариться. Кажется, мадам Шмидт, бывшая Довнар, приехала основательно и надолго, во всяком случае об отъезде она даже не заикалась.

Ольга Палем старалась быть услужливой «невесткой», готовая подать, взять, принести, отнести, подогреть, вытереть, взбить подушки – и эту заботу о себе Александра Михайловна воспринимала как должное. Критически оценивая обстановку квартиры, заглядывала даже в углы, внимательно прочитывая каждую бумажку, она иногда спрашивала – сколько платили за трюмо, во сколько обошлись эти гардины, откуда взялись такие красивые рамочки для портретов?

– Я бы тоже хотела такие. Но почему вы себя и моего Сашеньку повесили в пандан над кроватью,