Немец

своей, почувствовал, что не бросит этого не знающего ни слова по-немецки персонажа.

Иногда он ненавидел себя за эту, как ему казалось, излишнюю «мягкотелость», но… Настроение было прекрасное… Во-первых, он пережил интересное приключение, из которого, к счастью, выпутался без потерь и не опоздал на самолет в Москву, благодаря, кстати, этому пьянчуге. Но была и главная причина, из-за чего он готов был сейчас горы свернуть. О ней напоминало лежащее в кармане хрустальное сердечко…

Подошел Ральф.

— Что опять происходит?

— Ральф, я помогу земляку выпутаться. Как ты думаешь, его отпустят?

— Вряд ли. Зачем тебе?

— Ну, во-первых, благодаря ему мы успеем на наш рейс…

— Чепуха, Антон. Они все равно его не отпустят до утра.

— По крайней мере, надо объяснить, как с ним обращаться. Дай мне минуту.

Ральф махнул рукой.

— Господин комиссар, — Антон поднапустил уважительности в голосе. — Мне кажется, у парня что-то случилось, оттого он так напился. Оставьте его где-нибудь одного, пускай посидит, подумает. А, главное, у него тогда не будет зрителей, на которых он сейчас с пьяных глаз работает. Потом дайте ему крепкого чаю, и пусть отдыхает. А утром отпустите. Он и не вспомнит, что случилось. Надрался на Октоберфесте.

Помолчав немного, Вейде заметил в ответ:

— Да, скорее всего. Мог шнапс в пиво добавлять…

— Ну да, или просто запивал шнапс пивом.

— Или водку пил…

— Мог.

— От ваших ему достанется?

— Однозначно. Как прилетит в Москву, будут с ним разбираться.

— То есть, считаете, ему попадет сполна?

— Сто процентов. Возможно, одной административной ответственностью дело не ограничится.

— Тогда пусть будет по-вашему.

Вейде пошел отдавать распоряжения, Антон же и Ральф в сопровождении дежурного офицера без приключений преодолели пограничный контроль, прошли досмотр и погрузились в самолет. Антону удалось-таки уговорить старшую бортпроводницу принять от него пару банкнот за то, чтобы Ральф смог вместе с ним занять свободное кресло в бизнес-салоне.

— Ральф, — поинтересовался Антон, пристегиваясь в кресле, — а почему аэропорт в Мюнхене носит имя Франца Йозефа Штрауса? Это, вообще, кто?

— Ну… он был председателем ХСС…

— Партии?

— Да, Союза христианских социалистов. Был министром обороны и премьер-министром Баварии. А во время войны в вермахте служил. Его американцы взяли в плен.

Антон задумался.

— Все в порядке? — спросил Ральф.

— Да, все нормально. Просто подумал, какие разные судьбы у людей. Твой дядя, вот, попал в плен к нашим и не стал премьер-министром. И, может быть, лежит сейчас в безымянной могиле. Хорошо еще, если в монастыре, в святом месте…

— Такова жизнь, Антон. Твой дедушка тоже погиб на войне.

— Да… — Антон, вздохнул: — У нас с тобой, Ральф, такой разговор пошел, что сейчас выпить захочется.

— Тогда давай спать.

— Давай. Завтра много дел. Тем более, насчет выпить… В общем, надо силы беречь. Тебе еще предстоит узнать, что такое город Воронеж и мой друг Игорек.

Приятели отказались от предложенного стюардессой ужина. Когда соседям принесли еду, самолет, как водится, вошел в зону турбулентности. Ральф уснул. Антон листал каталог беспошлинных товаров.

Сидящий в соседнем салоне Курт Шерхорн нахмурился и провел ладонью по морщинистому лбу. Он стал свидетелем того, как, вопреки всему, судьба помогла странной парочке оказаться в самолете.

С возрастом господин Шерхорн стал невероятно впечатлителен. Он верил в определенное предназначение для любого живущего на земле и отрицал случайность в цепочке событий и встреч. Счастливое для Ральфа Мюллера и Антона Ушакова стечение обстоятельств он воспринял как знак того, что находится на правильном пути: этих ребят охраняло само Провидение.

Глава восемнадцатая

В конце войны, в ходе боев за Нижнюю Силезию, советские войска овладели замком Альтан. Командир взвода разведчиков старший лейтенант Ярослав Скворцов получил задачу обследовать подвалы средневековой крепости. В одном из коридоров удалось взять «языка» — молодого парня, который даже не пытался себя защитить. Пока бойцы поливали из ППШ бросившихся в отчаянный прорыв эсэсовцев, Скворцов, прекрасно владеющий немецким, успел выяснить у трясущегося от животного страха пленного, что подвалы замка заминированы и доступ к ним обычно охраняют не меньше двух взводов лейбштандарта «Тотенкопф».

Одеревеневшего от пережитого немца сняли с мушки, хотя «зеленый» солдат из-под Харькова, Сашка Приходько, хотел было пустить «языка» в расход. Скворцов рявкнул суровое «Отставить!», и после, уже смягчившись, объяснил желторотому бойцу, что бесполезная кровь на войне крадет удачу.

Через мрачные коридоры, увешанные красно-белыми полотнищами с изображением свастики, сбивая новые замки на старинных дубовых дверях, разведчики добрались до подвалов и не обнаружили там охраны, если не считать двух эсэсовцев, которых быстро убили. Появившиеся через час саперы нашли обрывки проводов и две аккумуляторные батареи. Подвалы заминированы не были. Вдруг, словно из-под земли, появился пожилой гауптман. Скворцов наставил на него пистолет. Тот, как ребенок, закрыл лицо руками. Лейтенант приказал отвести немца в штаб дивизии.

Приходько и еще два бойца из отряда Скворцова с интересом разглядывали продолговатые ящики, маркированные непонятными знаками и цифрами.

Так весной 1945 года в руки солдат Красной Армии попал архив общества «Аненэрбе», которое за свою деятельность, благодаря, как сказали бы сейчас, агрессивному «лоббированию» со стороны второго человека в фашистской Германии — Генриха Гиммлера — умудрилось освоить миллиарды рейхсмарок. На цели, понятные далеко не всем.

Возможно, архив изучали в Москве. А, может, и нет. Известно, что найденное разведчиками погрузили в эшелон, причем, еле-еле хватило двадцати вагонов, и отправили в столицу СССР. В одном из ящиков ехали папки с закрытыми проектами, другими словами, с информацией о пропавших оперативных миссиях «Аненэрбе», среди которых значилась загадочным образом исчезнувшая экспедиция Карла Целлера.

В 90-х годах XX века российской власти кто-то напомнил, что в Особом архиве СССР, возможно, хранятся уникальнейшие документы чрезвычайной важности. По личному указанию президента страны в архив направили несколько сотрудников спецслужб… предпенсионного возраста — разбираться. Но только в 2003 году работу с документами таинственного института рейха поручили профессионалам, действительно заинтересованным в результате.

Подполковник Управления координации оперативной информации, созданного при одном из департаментов российской внешней разведки, Карен Федорович Погоний интересовался историей «Аненэрбе» еще со времен учебы в школе КГБ.

Его тягу к таинственному приметили и решили использовать в «мирных целях». Руководствуясь сталинским принципом «кадры решают все», советские спецслужбы научились оборачивать на пользу делу даже хобби своих действующих и будущих сотрудников.

К 2000 году полковник Погоний, больше, чем кто-либо другой, знал об истории специсследований нацистов. Его интересовали не столько изуверские опыты над заключенными концлагерей, сколько организованные в целях их оправдания псевдонаучные изыскания, палеофантастика и эзотерика — то, чем в «Аненэрбе» начали заниматься еще до второй мировой войны.

Он обладал информацией о том, в каких странах осели бывшие сотрудники «Аненэрбе», сохранили они или нет интерес к разного рода загадкам, а также об их участии в тайных обществах, унаследовавших идеологию нацистов.

Став «выездным», Карен Погоний посетил легендарные места в Европе, с которыми, так или иначе, была связана деятельность «Аненэрбе», и, главным образом, Отдела раскопок — мощной структуры внутри института.

Разумеется, он побывал в замке Монсегюр в Пиренеях, где, как считал Отто Ран, «черный археолог» Гиммлера, катары прятали Святой Грааль. Был он и в Германии, в городе Майнц, на месте, где располагался древнеримский каменный карьер, который в 1938 году гитлеровские ученые окрестили «Троном Кримхильды». На его территории во II–III веках нашей эры дислоцировался римский легион. Внимание историков привлекли символы и надписи на стенах карьера. Но в «Аненэрбе» каменным чудом заинтересовались потому, что там были изображены две свастики. Гиммлер дал указание ученым доказать, что карьер был культовым объектом древних германцев задолго до прихода римлян. Он хотел превратить его в место паломничества и идеологического воспитания молодых эсэсовцев.