Шпоры на босу ногу

е менее... Дюваль стоял на месте и смотрел вслед удалявшейся паре. Сержант и раньше был невысокого мнения о тяжелой кавалерии, а теперь лишний раз убеждался в своей правоте. Ни легкости, ни натиска; он держится за даму, как за стальную кирасу - позор! (Мало того, в тяжелой кавалерии запрещено носить усы, но только баки, майор Ив. Скрига). Кирасир и дама уходили все дальше и дальше. И вдруг Дювалю почудилось нечто знакомое: так неуклюже брал женщину за талию только... Нет, ни за что не вспомнить! И все же несомненно, что сержант уже где-то встречался с этим человеком. Когда-то? Ах, когда-то! И сержант постарался как можно скорее выбросить из головы и этого кирасира и воспоминания вообще. Дюваль не любил думать о прошлом - у него были на то весьма веские причины. Бравый гусар резко развернулся и, досадливо бряцая шпорами, поспешил домой - ведь там его ждала Мари, красотка Мари с ясными глазами и белой челкой; тонконогая, гнедая и в подпалинах, идущая под ядрами без всяких шенкелей. Ну а потом... Что было потом, вы все прекрасно знаете. Неприятель пробыл в Витебске шестнадцать дней, затем оставил его и двинулся на Москву. Отправляясь в поход, император единым росчерком пера объединил захваченные западные губернии во вновь образованное Великое Княжество Литовское. Председателем временного правительства новой европейской державы был определен голландский генерал граф Гогендорп. В Варшаве недоумевали, вспоминали границы семьдесят второго года, обещания, посулы... а кое-кто и возмущенно восклицал: "Где ж возрожденная Речь Посполитая?!" Но император спешил. "Обращайтесь с Белоруссией как с союзной страной, а не как с подданной,- напутствовал он генерала.- В общем поступайте с ней как можно лучше". А лето тем временем было в разгаре. Французские солдаты по старой памяти стали возбуждать крестьян против помещиков, и загорелись шляхетские имения, однако долгожданного указа об отмене крепостного права в княжестве не последовало. Ну а погода тем временем стояла отменная, ожидался небывалый урожай. В Великом Княжестве издавались указы, рассылались воззвания, праздновались победы, а Великая Армия шагала вглубь России. Смоленск, Бородино, занятие Москвы, пожар... И был сентябрь. Первопрестольная лежала в развалинах. Наполеон требовал себе бумаги касательно Пугачева, делал наброски манифеста к крестьянам, да после бросил, решив, что с новым Емельяном он ни о чем не сговорится. А русский император тем временем собирался удалиться в Сибирь, отрастить себе бороду и питаться картофелем и черным хлебом... (Здесь я позволю себе вмешаться и вымарать несколько строк, ибо мы не Вальтер Скотты и к августейшим особам не станем обращаться. Скажу только, что наш возлюбленный монарх не ошибся, ожидая найти в каждом дворянине Пожарского, в каждом духовном Палицына и в каждом гражданине Минина. А посему неприятель, пришедший к нам с лукавством в сердце и с лестию в устах, вынужден был бежать из белокаменной по старой смоленской дороге.-майор Ив. Скрига 2-й, кавалер орденов св. Георгия