Getting my demons out (СИ)

— Вода ледяная, — ворчит он. Футболка перекинута через плечо, а с голого торса стекают редкие капли.

Вместо того, чтобы залюбоваться, испытать желание, Гарри выдыхает с облегчением. Каждую секунду их только начавшихся отношений он волнуется о безопасности Томлинсона.

— Извини, — отвлечённо произносит Гарри, сминая кончик одеяла между пальцев. Он вздрагивает, когда кровать прогибается, и Луи оказывается предельно близко.

— Я замёрз в твоей ванной, — шепчет Томлинсон горячими губами в шею. Гарри поднимает руки, стараясь оттолкнуть, но его запястья тут же оказываются в тисках прохладных пальцев. Луи опрокидывает его обратно на кровать. — Ну же, не будь ледышкой, Гарри.

Тяжесть его тела, запах кожи — для Гарри это настоящее убежище от страхов реальности. Он послушно раздвигает колени, и Луи пользуется предложением — оказывается ближе, прижимается бёдрами поверх тонкого одеяла.

— Что ты со мной сделал? — Луи чередует слова поцелуями, оставляя влажные следы на бледной, всегда прохладной коже. — Не могу остановиться. С самого начала должен был касаться тебя. Владеть тобой.

Он запускает горячую руку под свитер, в котором Гарри уснул, гладит бока. От щекочущего чувства, что руки Томлинсона дарят его коже, хочется смеяться, но голос, как и кислород, застрял где-то в горле. Гарри может лишь молча принимать, раскрыв рот в немом восторге. Луи пользуется этим, касается губ, проникает языком внутрь.

— Луи, — умоляет Гарри сквозь нехватку дыхания и грохот бьющегося в груди сердца.

Сквозь пелену удовольствия он отмечает, что, когда вся неприглядная правда выплывет наружу, у него будет что вспомнить. Когда Луи оттолкнёт его с презрением, возможно, ненавистью, в памяти Гарри навсегда останутся мгновения их близости.

— Я был идиотом, — Томлинсон отстраняется, облизывается, словно кот. Гарри не может оторвать взгляда от его блестящих кристальных глаз. — Если бы я был умнее, — медленно говорит он, стягивая свитер с Гарри через голову, — я бы не оставил тебе этого.

Его тёплые пальцы касаются зарубцевавшегося ожога, а в кисло-сладких глазах цвета ягодок годжи плещется вина. Луи прижимается лбом к худым ключицам Гарри и шепчет в кожу, будто не в состоянии сказать это в лицо:

— Я не заслуживаю тебя.

Его язык скользит в ложбинку у плеча, вверх по шее. Гарри хочет ответить, что Луи не должен извиняться. Напротив, ему нужно бежать как можно дальше от монстра, что прячет Гарри в своём прошлом. Но слова не желают складываться в предложения. Ослеплённый желанием, теплом Томлинсона, он молчит, хоронит в себе важное признание. А Луи не ведает о внутренних демонах, пожирающих его душу, и потому продолжает:

— Но я не в силах отказаться от этого, — Томлинсон целует линию челюсти. — Всего, что между нами.

Гарри сдаётся, поднимает руки и вплетает их в жжённый сахар волос Луи. Он затыкает парня единственным доступным способом — целует, настойчиво и агрессивно. Признание горит под его ледяными пальцами, когда он перемещает руки на обнажённые плечи — глупое «люблю» совсем неуместно между ними. Не для Луи. Не сейчас.

— Прости, что я вчера был такой странный, — немного задыхаясь, произносит Гарри, оторвавшись от губ Томлинсона.

— Ты всегда странный, — улыбается Луи, и это колет между рёбер сожалением — жаль, что он не может быть нормальным. — У тебя проблемы со сном, не так ли?

Луи садится, притягивает Гарри к себе, словно питомца, но тот и не думает сопротивляться. Он устраивается удобнее, позволяет тёплыми ладоням ласкать открытые участки кожи.

— Да, — кивает, решая, что хоть немного откровенности Томлинсона не убьёт. — Я могу не спать неделями, а потом просто проваливаюсь с головой. Иногда на пару дней.

Они сплетают пальцы, и Гарри разглядывает свою дрожащую ладонь в тёплой руке Луи с благоговением. Всё внутри него трепещет от того жеста.

— Это депрессия? — серьёзно спрашивает Луи и властно берёт его за подбородок, не позволяя отвернуться. Гарри смешно от того, как много значения он придаёт сущему пустяку. Он не сдерживает лёгкой полуулыбки.

— Нет, — чуть дёргает головой, вырываясь из хватки, но тут же ластится щекой к ладони. Он не добавляет, что его проблема гораздо опаснее и больше банальной депрессии, но Луи, кажется, хватает односложного ответа.

Прежде чем Томлинсон успевает вытянуть из Гарри, разморенного утренними ласками и человеческим теплом, ещё одно признание, его телефон приглушённо звонит в сумке.

Луи оставляет поцелуй на виске и покидает его. Кровать жалобно скрипит, когда тот спрыгивает на пол, и Гарри ёжится от холода во внезапном одиночестве. Их недолгим отношениям неделя, а он уже не может дышать без жестоких рук Томлинсона, властно обёрнутых вокруг его тела.

— Мам? — произносит Луи, и Гарри с интересом разглядывает его лицо из-под полуопущенных ресниц.

Мягкость, проявляющаяся в будто вырезанном из камня лице, сглаживает острые черты; о скулы больше невозможно порезаться, а глаза не блестят сдерживаемой яростью. Только покой внутри Луи, когда дело касается семьи, и Гарри искренне любуется таким Томлинсоном.

— Да, отсюда в школу… Да, всю ночь был с ним, — Луи отчитывается перед, судя по всему, волнующейся мамой, поджимает губы между ответами, и Гарри неловко. Он натягивает свитер, стараясь отгородиться от личного разговора Луи. — Да, я спрошу его. Да. Тоже люблю.

Гарри вздрагивает, когда Луи произносит искренне и не задумываясь такие важные слова. Стайлс уже вряд ли когда-то сможет их услышать. Лишь Джемма жива и могла бы сказать, но он лучше убьёт себя, чем подвергнет сестру опасности ещё раз.

Хоть Гарри и уверяет себя, отвечая на поцелуи Томлинсона, что тьма позади, что чудовище больше не причинит вреда, но правда в том, что сердце всё ещё хаотично бьётся в тишине ночи, когда очередной кошмар выедает внутренности бесконтрольным ужасом. Что-то внутри, острые, словно иголки, опасения не позволяют вдохнуть и расслабиться. Не позволяют согреться.

— Прости, что так вышло, — сожалеет Гарри. — Из-за меня ей пришлось волноваться.

— Всё не так, — качает головой Томлинсон. — Она не пытается контролировать меня, и тем более не переживает о том, что я с тобой. Просто ещё совсем недавно я не был сыном года, — Луи ищет по карманам пачку сигарет, и этот жест выдаёт его внутреннее колебание. Даже после всего он не уверен в пути, по которому должен идти. — Я снова в команде, перестал угрожать одноклассникам, и, думаю, она просто ожидает, что я сорвусь.

— Но ты не сорвёшься, — уверенно произносит Гарри. — Такой, как сейчас, ты настоящий.

Томлинсон хмыкает, не доверяя. Всё ещё боится вновь оказаться чудовищем. Тем, кого боятся все без исключения. Но Гарри уже знает, что выиграл — Луи не вернётся во тьму.

— Ты снова дрожишь, — Луи приглядывается к нему, прикладывает ладонь ко лбу, будто мерит температуру одной из своих сестёр, кратко и деловито. — Надо идти, если мы не хотим опоздать на первый урок.

Кивок вместо слов, застрявших в горле, во вспыхнувшем желании поцеловать, такого близкого, но всё равно чужого Томлинсона. С наигранным сожалением Луи отстраняется, натягивает футболку.

— Я надеялся, что мы останемся тут.

— Я в порядке, Луи, — убеждает его Гарри, поднимаясь с кровати. — Тренер убьёт тебя, если ты вновь начнёшь прогуливать.

Безмолвно Луи соглашается. В тишине они одеваются. Пока Гарри пытается привести в порядок непослушные волосы, Томлинсон хозяйничает в холодильнике. Он шуршит найденными шоколадками, и губы Гарри против воли растягиваются в улыбке. Но тёмные некрасивые круги под глазами не позволяют лицу преобразиться. Улыбка выходит печальной.

— Как давно ты не ел нормальную еду? — спрашивает Томлинсон с набитым шоколадом ртом. Гарри чувствует себя хрупким стеклом, в которое попал камень — рассыпается со звоном на мелкие кусочки от испытываемой к Луи нежности. — Мама сказала пригласить тебя на ужин.

Ответа он не ждёт, берёт их рюкзаки и уносит к двери. Гарри мнётся на месте, раздираемый противоречиями: он хочет согласиться, но до тремора в пальцах боится идти. А также прямо сейчас он хочет повалить Луи на свою старую разваливающуюся кровать и забить на весь мир. Остаться вдвоём на пару часов, сбежав от холодной февральской реальности.