Прощение

— Да, — ответила она.

Глаза ее были широко раскрыты, в горле стоял ком.

Схватив ее за руки, он поднял ее со стула.

— Это чушь, Сара! И вы сами знаете.

Он склонил голову, нашел ее губы. Они оставались сомкнутыми. Он подождал, не отстраняясь. Она не ответила на поцелуй.

— Я не тороплю вас, — прошептал он, поднимая голову. — Но не решайте сразу. Подумайте…

Он опять прижал свои губы к ее губам, опять водил по ним языком — осторожно, ласково, умело. Его не отталкивала ее инертность.

Она дрожала всем телом и крепче прижимала к себе одеяло.

Он снова поднял голову и, не отнимая рук от ее плеч, глядел в темноте в ее широко открытые глаза, словно пытаясь что-то отыскать в них.

Потом его руки скользнули вниз, удержались в изгибе ее бедер. Он еще крепче прижал ее тело к своему. Пауза перед тем, как он вновь наклонился к ее губам, похожа была на промежуток между вспышкой молнии и ударом грома.

Она сопротивлялась, упирая руки ему в грудь, откидывалась назад. После нескольких попыток он признал свою неудачу и отступил. Теперь они стояли на некотором отдалении, не сводя друг с друга глаз.

— Разве вы не хотите, чтобы вам было приятно? — произнес он, протягивая руку, касаясь ее волос возле виска, от чего дрожь пробежала по ее телу. — Зачем же тогда…

Он медленно наклонился, легко поцеловал ее веки, мочку уха, щеку, подбородок; затем снова — более настойчиво — коснулся губ. Она ощутила запах табака, шелковистость усов. Его руки слегка скользили по халату, со спины, и складки одежды чуть слышно касались ее ножи: как занавески — подоконника. Потом он с силой сжал ее в объятиях.

С возгласом отчаяния она поддалась, прильнула к нему, словно тонущий к кромке берега, высвободив руки, но не выпуская из них одеяла и как бы накрывая им обоих. Тепло их тел, сами тела слились в одно. Они застыли в неподвижности, словно статуи, только сердца были живы и бешено колотились.

Никогда она не знала, даже не думала, что если вот так близко стоишь с другим человеком, то все, во что раньше верила, может сразу куда-то исчезнуть, улетучиться. В ее душе снова рождался крик — робкий, испуганный, полный трепета. Крик попавшего в ловушку.

Из-за окна донесся умирающий звук колоколов. Казалось, что звенит ее тело, которое сейчас так обнимал Ноа Кемпбелл.

Она высвободила рот.

— Ноа… — Глаза ее были закрыты. — Нам не надо так… Это очень плохо.

— Это человеческая природа, Сара, — настаивал он. — Так повелось у мужчин и у женщин выяснять, что они думают друг о друге.

— Но… но вам пора идти. — Голос ее был совсем еле слышен.

Он стал целовать ее шею. Его дыхание согревало ей грудь сквозь плотную фланель халата.

— Перестаньте! О… прошу вас… Я не могу… — шептала она, упираясь ему в плечи, пытаясь оттолкнуть.

Одеяло вырвалось из ее рук, упало на пол. Она сжала в кулаках складки его рубашки, отстранила его. По ее щекам текли слезы.

— Я не Аделаида! — выкрикнула она. — И не буду такой, как она… И как моя мать — тоже!.. Пожалуйста, Ноа, не надо…

Он застыл на месте. Его руки еще прикасались к ее телу, но в них не было ни силы, ни настойчивости.

— Пожалуйста… — повторила она шепотом.

Он отступил, охваченный внезапным чувством вины.

— Извините, Сара…

Она стояла, тоже неподвижно, со скрещенными руками — словно оберегая грудь.

— Уходите…

— Да, я уйду, но сначала обещайте, что не станете хуже о себе думать. Во всем только моя вина, я должен был уйти, когда вы сказали… Сара, я ничего не знал о вашей матери.

Она отвернулась к окну, обхватив себя руками, не отвечая ему.

Колокольного звона уже не было. Все очарование ночи исчезло.

Ноа поднял с пола упавшее одеяло, накинул на плечи Саре; не отнимая рук от ее плеч, начал говорить.

— Хочу, чтобы вы знали кое-что, Сара. Я так же удивлен и огорошен тем, что происходит между нами, как и вы. Уверен, никто из нас и не думал, что такое может случиться. Даже не было мысли об этом… Но, скажу честно, сегодня я зашел в вашу комнату не только потому, что хотел быть настойчивым… Не только… Меня привлекает… как бы это сказать… даже восхищает в вас многое другое… Ваш ум, ваше упорство, как вы умеете работать… Я уже говорил про это… Умеете драться за то, во что верите… Школа, церковь… А как вы действовали во время эпидемии… Вы молодчина. Понимаете?.. Даже когда бьетесь за то, чтобы закрыть дома в «плохом» квартале… В тот момент, когда я запирал вас в эту чертову шахту, я уже чувствовал, что вы самая бесстрашная женщина из всех, кого знал. И самая мужественная… Можете не верить ни одному моему слову, плюнуть на все, что я говорю, как только закроется за мной дверь, но, видит Бог, это так… И многое другое меня привлекает в вас… Как вы поете песни с детьми… Можете смеяться, но это так… После того как вы спели «Тихую ночь», ко мне пришло… я почувствовал… Чего раньше никогда не чувствовал. Это было впервые… Сара… Пожалуйста, поглядите на меня… — Он вынудил ее повернуться, поднять к нему лицо. — Из-за того, что произошло сегодня, совсем не надо плакать.

Слезы продолжали литься из ее глаз.

— То, что мы позволили себе сегодня… это нельзя… — проговорила она, всхлипывая. — Это обедняет все чувства.

— Мне жаль, если вы так считаете.

— Да, считаю.

— В таком случае, обещаю, это никогда не повторится. — Его руки упали с ее плеч, он отступил назад. — Что ж, — пробормотал он, — я пойду.

С опущенной головой он пошел к двери. Ей хотелось остановить его, сказать, что ей жалко, что так все кончается, но она не могла позволить себе говорить такое, потому что ведь несомненно она была права, а он не прав: он не должен был заходить к ней в комнату и так вести себя. Порядочные мужчины так не поступают…

У двери он обернулся:

— Счастливого Рождества, Сара. Надеюсь, я не испортил его для вас.

— Я так радовалась звукам колоколов, — ответила она с печалью.

Он вгляделся в ее туманные очертания на фоне посветлевшего окна, бесшумно открыл дверь и вышел.