Портреты Пером (СИ)

Собственные ресницы скребут по потолку – слипаются, закрывая видимость. Но он силой снова раскрывает глаза.

Джим нависает над ним, расплываясь песочным, с лёгким уходом в медово-коричневатый оттенок. Там, где тени и вовсе густы – он переходит в душный тёмно-серый, почти чёрный.

– Поправишься. Обещаю.

Голос негромкий, но спорить с ним не выходит.

Да Арсений и не хочет.

Он хочет, чтобы погас свет. Тогда перестанет быть жарко. Мучающие его тени уйдут.

А Джим останется.

Хочется пить. Он пытается попросить, даже губы размыкает, но выговорить ничего не может. Вместо слов с губ срывается отчаянный тихий стон.

– Я знаю, сейчас тебе плохо.

На щеку опускается прохладная ладонь Файрвуда. Слегка гладит.

– Это кризис. Ты сам очень хорошо сказал мне когда-то, что вечно болтаться между двух крайностей невозможно. Надо только пережить, потом станет легче.

Прохладная ладонь продолжает поглаживать скулы, потом изящные пальцы пробегаются по шее. Всё больное, неподъёмное, измученное жаром тело вздрагивает, сводит ледяной судорогой.

Он почти задыхается. Хвост облегчения от прикосновения прохладной ладони мелькнул где-то в чёрно-песочном, раскалённом. И исчез.

Его затрясло.

– Н-н-не над-до ппросто вытащи…

– Что, Арсень? – мутное пятно Файрвуда склоняется над ним. Кажется, даже участливо, а ладонь, словно издеваясь, продолжает гладить раскалённую, изжелта, кожу.

– Вв-вытащи… вырежи эту д-дрянь… т-ты мож-жешь… оно…

Воздуха не хватает. Он несколько раз бесполезно рваными хрипами захватывает его. Сердце внутри ударяет раскалённым тараном в рёбра, вышибая остатки воздуха.

– Нельзя. Ты же знаешь. Если новое сердце у тебя отрастёт, то только с двумя камерами. Понимаешь? Люди с такими сердцами не живут. Ты умрёшь.

Всё равно уже. Можно и умереть, только ускользнуть куда угодно, в какую угодно тьму. Лишь бы не было так жарко. Чёртова кровь никак не может закипеть и разорвать изнутри сосуды, положив конец мучениям.

– Мне тоже тяжело смотреть, – почему-то оправдывающимся тоном произносит Джим. Очень тихо. – Да я и не смог бы дольше.

Душно-тёмное перекрывает чёрнотой. Что-то заслоняет свет проклятой лампы, убирает чёртово одеяло, состоящее из раскалённого пустынного песка. На тело наваливается тяжёлая прохлада.

– Скоро станет легче, – Джим обхватывает прохладными ладонями его лицо. Сил ответить на взгляд осознанно нет, да и сам Файрвуд виден нечётко. – Станет легче, – повторяет бессмысленную фразу. Из песочного тумана проступают его черты, идеальные, словно из мрамора. И ухмылка. Чуть безумная и такая же холодная, как руки.

В центр грудной клетки вонзается боль. Арсений со смесью мимолётного испуга и благодарности думает, что Джим воткнул в него скальпель, и вот-вот всё закончится. Но проходят секунды. Боль усиливается, а он по-прежнему жив. Что-то хрустит, мокро лопается, по коже от центра груди растекаются обжигающие алые дорожки.

– Терпи, – ледяные пальцы Файрвуда вжимаются в его голову, удерживая на месте, он придавливает бьющееся в конвульсиях тело своим.

Его кровь течёт вперемежку со своей, его кровь прохладная, собственная раскалена до предела. Джим скользит в этой крови, прижимаясь грудью к его рёбрам. И это чёртово сердце внутри начинает прорастать. Оно выпускает побеги-сосуды. Побеги прорастают сквозь рёбра, разрывают тонкую оболочку мышц, надрывают кожу, чтобы тут же вбуриться в тело Файрвуда.

Когда первые достигают его сердца, они перестают расти и начинают сокращаться, сшивая их друг с другом.

Чумной ужас насквозь пронзает голову.

Он пытается вырваться – не может. Пытается хотя бы закричать – сводит горло.

Собственные вытянутые в задыхающемся паническом жесте руки обвиты алыми лентами. Ленты спиралью сжимаются от запястья до локтя. Кожа в промежутках между ними синяя от сдавливания.

Но пошевелиться он больше не может. Сосуды накрепко сшивают сердца его и Файрвуда, сращивают в один окровавленный мерно вздрагивающий комок. Бешеный жар внутри унимается. Кожа медленно остывает, песок Сахары высыпается сквозь разжатые пальцы. На лампу скользит тёмная тень, накрывая её с головой.

– Больше нечему тебя мучить, – хрипло произносит Файрвуд в темноте. Медленно целует его – ласково, гладит холодной ладонью по волосам. – Сейчас лучше уснуть.

Перо не отзывается. Почти не чувствует его. Внутри надрывно звенит пустота. У него нет внутренностей, нет голоса. Нет имени, оно просыпалось песком, на полу обратившись в пепел. Он никто. Его не существует.

Алые ленты соскальзывают с запястий безобидными полосками шёлка.

Арсений хватанул ртом воздух, просыпаясь. Приподнялся на диване. Комнату заполняли серые сумерки. Отдышавшись, он оглядел слабо темнеющее пространство полубезумным взглядом.

Приснилось

Сон

– Мать твою… – произносит слегка дрожащим голосом, вытирая пот с верхней губы тыльной стороной ладони. В груди учащённо бьётся нормальное, не разбухшее сердце.

Арсений ёжится. Понимает, что спал в кроссовках, стягивает их, роняя на пол у дивана.

Расправляет плед, заматывается в него весь, снова ложась на диван.

Зубы слегка стучат.

Кого ты обманываешь

Ты до сих пор боишься.

Оттуда и кошмары.

И ты прекрасно знаешь, какая цена будет у твоего страха.

Их жизни.

Арсений в пледовом коконе отворачивается к диванной спинке и закрывает глаза. Больше всего ему сейчас хочется оказаться как можно дальше отсюда и не делать того, что должен. Да вообще никогда не знать об этом.

– Ты уже не болен?

Алые ленты стягивают предплечья до предела, обвиваются живыми змеями.

– Нет, – отвечает он уверенно. – Болезнь в самом начале.

Арсений в полусне перевернулся на бок. Просыпаться окончательно не хотелось. Кошмар переходит в непонятную серую муть и растворяется в ней. По стенам шуршит дождь, это слышится даже сквозь дрёму. Слегка ноют ладони под измочаленными бинтами. Привычно.

Он глубоко вздохнул, неосознанно утыкаясь носом в обивку дивана. Замер. Втянул воздух ещё несколько раз. Нахмурился.

Он предпочёл бы запах парфюма, виски или даже самых дешёвых сигарет, супа, на худой конец, пролитого по неосторожности особнячным божеством, возжелавшем откушать в этой комнате на диванчике цвета бордо, да что угодно. Сгодился бы даже не слишком приятный и слаборазличимый набор бытовых запахов, в которых бы смутно угадывалось то кофе, то средство для чистки обивки, то, чем Кукловод не шутит, крови или вообще чёрт знает чего.

Но от дивана пахло пылью и пустотой. Будто ничего не было в этой комнате. Будто никогда в ней никто не обитал. Запах краски Арсений не считал – это привнёс он. Равно как и запах собственного немытого тела.

Перо слегка потянулся. Веки приподнялись, разлепив ресницы, взгляд уткнулся в обивку, которую он только что нюхал.

Тебя всё ещё нет. Я плохо работаю. Среди всего этого должен быть ты. Ты-материальность, что уж говорить о запахах

Может, я не сумею тебя создать.

Я должен. Но если начну думать об идеологическом соотношении…

«Я делаю это по своей воле или обстоятельства загнали меня в угол, лишив свободы?»

Тема для романа не иначе

Ух ты ж божечки, Джим, тут страшно, забери меня домой под одеялко

Ухмыльнувшись последней мысли, Арсений устроил голову на скрещенных руках и закрыл глаза.

На этот раз снов он не видел.

Кукловод давно не пил. Не было желания, времени не было, а иногда, когда появлялось и желание, и время, появлялся иррациональный вопрос «зачем?». Не находя на него ответа, Кукловод не пил. И ему хотелось, чтоб ответ появился, не столько из-за желания посидеть у мониторов со стаканом виски – вино, в отличие от Джона он недолюбливал за сладковатый привкус, – сколько для того, чтобы понять, какие вообще могут быть ответы на этот вопрос.

Вечером, перед тем, как отправиться в кабинет, желание снова появилось. Кукловод прислушался к себе – после ухода Джона слушать себя стало гораздо интереснее.