Портреты Пером (СИ)

Мэтт молчит и поглаживает её по спине. Уютно, хорошо. А нахлынувшие воспоминания огнём жгут нутро, от них больно и горько.

Это же не я…

Это Элис…

– У меня отец умер, Мэтт. – Алиса утыкается носом в его плечо. Элис, разбуженная воспоминаниями, наружу не рвётся, только нежится в её боли. – Отец умер, а мать… проституткой оказалась. Нас выставили. Она ненавидела меня, а я… – негромкий смешок. Лишь погодя, Алиса понимает, что это она смеялась. – Я её убила. Не жалею даже, такие, как она, жизни недостойны. Я ненавижу их, матерей, продолжающих жить так, как будто их детей не существует.

Собственный голос звучит глухо оттого, что говорит она в его плечо. Но Мэтт не двигается, только продолжает поглаживать её по спине.

Мир плывёт. Но вино хорошее, тошноты нет. Только звуки глуше, а собственный голос заполоняет весь мир, только его и слышно.

– Ребёнок – это существо, за которое… ответственность, понимаешь? Ответственность. Если мать не любит ребёнка, в итоге он ломается. Нельзя так поступать с людьми, нет… и ведь разумнее убить одну плохую мать, чем потом… она же не раз родить может… и на свете будут жить несколько изломанных людей… А я спасала их. Я сначала себя спасла. Потом стала спасать других. В больнице, и дальше…

– Так вот чего, – Мэтт так же расслаблен. Только прижимается щекой к её волосам. – Ты правильно сделала всё, девочка. У меня родители тоже дрянь были. Жаль, у самого храбрости не хватило… Знаешь, не только матери, и отцы бывают… Э, да чего там.

– Нет. – В голосе резко прибавляется жёсткости. – Матери. Сколько таких сук на свете…

Алиса отстраняется от его плеча. Глаза мокрые, и, скользнув щекой по ткани его свитера, она принимает, что там – мокрое пятно. Но плакать больше не хочется. Поэтому, отхлебнув ещё вина, она откидывается спиной на кадку и улыбается ему слегка безумно.

Под боком чувствуется ободряющее присутствие Элис.

– Да, Мэтт. – Алиса вздёргивает подбородок. – Я убивала их. Много. Вот этими, – поднимает кисти рук и демонстрирует ему, – руками. По-разному, и снотворным, и ножом. Один раз – скальпелем. А они кричали, эти бляди…

Она опускает голову и тихо смеётся. Воспоминания уже не доставляют боли. И Элис смеётся вместе с ней – уж ей-то совсем безразличны судьбы людей, но она счастлива, вспоминая кровь и огонь.

– И туда их, верно! – поддакнул Мэтт, искоса наблюдая за ней. Нет, не ошибся. Та ещё маньячка. Верно легавые за их цирком шли, ох и верно. Тот старпёр, что утром приходил, тоже небось чует, где старое дерьмо зарыто. Точно сказать не может, но около круги наворачивает. Нутро следака покоя не даёт.

Алиска, Алиска… Элис. Как бы ни свихнулась, а? Убить ведь придётся. Не сейчас, правда…

Он поднимает с пола бутылку и плескает в пустой стакан.

– Туда им и дорога, – кивает, когда полубезумный взгляд Элис обращается к нему. – Всем.

Элис откидывает голову назад и хохочет. Вино приятно горячит кровь, Мэтт любезно исполняет роль официанта.

А в голове – кадры прошлого, счастливого, упоительного прошлого. Прошлого, которое могло бы продолжаться, не испугайся дура Алиса после убийства в Вичбридже. Расчувствовалась, надо же, убив ребёнка.

– Эксетер, Брутон. Саутгемптон, кстати, – улыбается Мэтту. Мерзкий человек, и опасный, да. Зря Алиса ему доверяет. – Всего не упомнишь. А с какой стати тебе это понадобилось, а?

– Да ты что, такие вопросы задавать? Сидели ж, про цирк вспоминали… – Мэтт чуть наклонился к ней. – Но я не скажу. Никому, подруга, клянусь. Знаю… всякие твари бывают. Вот в первом акте каких только не было…

– Да, и тут я поработала. – Элис продолжает улыбаться. Она ни на грош не верит Мэтту, но рассказывать ей нравится. – Ты в курсе, что тут жила актриса? Кэт Фолл, прекрасная актриса, но отвратительная мать. Я убила её. И её мужа. И её сына. Младшего. Старшего, чёрт, не смогла…

Старшенький, Джон, встаёт перед глазами. Перепуганный подросток, чьё лицо вызывает непередаваемую ярость, и хочется растерзать его, уничтожить, причинить столько боли, сколько он только сможет вытерпеть.

И он ускользнул.

Где он теперь?

Элис серьёзнеет. Где-то внутри сжалась в комочек Алиса.

Поднять стакан, выпить остатки. Протянуть Мэтту за добавкой.

– А тебе нравится убивать, Мэтт? – спрашивает тихо.

Мэтт странно сжимается, но послушно плескает в подставленный стакан. Глаза лихорадочно блестят.

– Убивать-то? – Голос выдаёт. Хриплый, просевший. – Тех, кто поперёк дороги встаёт, недурственно с неё и убрать, так я считаю.

Теперь он уже не похож на нервного добрячка, каким старается перед Алисой выплясывать. Элис видит – и его постоянное желание держать пространство в поле зрения, и напряжённые движения – как сжатая пружина.

Она не торопится пить. Вместо этого отставляет стакан и внимательно смотрит на собеседника.

– Ох, девочка, да так и страшно стать может. А то ведь ненароком и меня убьёшь, а? Хоть я на сволочную мамашу мало похож. – Мэтт прикладывает руку к сердцу, словно исповедоваться собрался. Вторую запускает в свою сумку, шарит там. Ещё секунда, и он вытаскивает что-то наружу. Элис щурится, присматриваясь, и начинает хохотать.

Дохлая мышь.

– Вот-вот-вот… Люблю здешнюю змею кормить. Посмотреть не хочешь? – Стабле оборачивается на неё, слегка ухмыляясь. Наклоняется вперёд, перегибаясь через свои же колени. Держа мышь за хвост, закидывает её, как рыбак удочку.

Неподалёку невнятно шуршат листья.

Змея выползает, важная, толстая, поблёскивает чешуёй в неверном свете свечей. Элис с удовольствием наблюдает, как она заглатывает мышку. По правде, она с гораздо большим удовольствием посмотрела бы на настоящую охоту змеи на мышь. В идеале – на охоту кота. Чтоб видеть, как мышь изматывается, как кот раздирает её тельце, хрустит пережёвываемыми костями…

– Иди сюда, Мэтт, – мурлыкает Элис, похлопывая себя по бедру.

Мэтт оборачивается. Ни секунды раздумий, живо подвигается к ней ближе.

– В прошлый раз я мышь недодавил специально, – прошелестел рядом, – так змейка так за ней бросалась, так бросалась… наблюдать одно удовольствие, Элис. А в этот раз мышь раньше подохла.

– Пожалуй, я тоже покормлю как-нибудь.

Элис приподнимается и седлает ноги Мэтта. Рука привычно заползает в его ширинку, обхватывает пальцами член и слегка сжимает. Не до судорог, но чтоб больно было. Ей нравится наблюдать, как искажается лицо мужчины, который терпит подобное.

Хмель ещё чувствуется. Очертания комнаты смутные, зато ощущения под руками – гораздо ярче. И как напрягаются ноги Стабле, и как оживает его стержень, как пульсирует сжатая плоть. Это заводит.

Элис запускает руку себе под подол, в трусы. Там уже мокро – начало намокать, когда она увидела мышь, когда представила процесс кормления змеи. Пройтись подушечками пальцев по набухшему, влажному клитору.

Приятно… слегка отросшие ногти задевают самую верхушку, поцарапывают, и от каждого соприкосновения ногтевой пластинки и нежной плоти обносит голову.

На бёдрах – горячие руки Мэттью, он сжимает их в такт её действиям в его трусах. Но Элис сосредоточена не на этом. Она сосредоточена на себе.

Пальцы скользят, слегка чавкают от смазки. Элис кусает губы. Между ног горячо, мокро, рука намокает почти до запястья, орудуя там. Когда Мэтт делает попытку приподняться, чтобы повалить её на спину, она с намёком сдавливает его член.

– Сиди, – произносит раздельно, глядя в его глаза. Одна рука – в себе, вторая чувствует нетерпеливое подрагивание его члена.

Пальцы – в себя, глубже, в горячее и влажное нутро. Елозить ладонью по клитору, слегка подаваться навстречу собственным движениям, и всё это – под жадным взглядом Стабле.

Непередаваемое наслаждение.

Внизу живота – горячо, тянет слегка, промежность жаждет чего-то большего, чем пальцы. Но ладонь проходится по клитору, посылая разряды удовольствия куда-то вглубь, внутрь, и жарко, и дыхание уже срывается…

Элис прекращает так же резко, как начала. Поднимается, не отпуская взгляда партнёра, снимает с себя насквозь промокшие трусы.