Портреты Пером (СИ)

– Я… я из две тысячи десятого года… – выпалил растерянно и зло.

Джим нахмурился. Нарочито медленно закрыл ненавистного Фрейда, положил его на колени и тихо вздохнул.

Что за выдумки?

Не время так шутить.

Как-то сразу на второй план отошло то нехорошее чувство, которое появилось, когда Джим узнал о возвращении Арсеня не от него самого, а от Дженни.

– Давай подробнее.

– Да чего… мы… то есть… – он подошёл к креслу, уселся на пуфик спиной к камину. Локти упёрты в колени, голова опущена, взгляд направлен прямо на него, исподлобья. Кисти рук напряжены, вытянутые пальцы вздрагивают в такт словам. – Мы с Лайзой перебирали газеты… Я не понял, почему нам нужны газеты начала девяностых… когда сейчас уже одиннадцатый год… и… и выяснилось, что… сейчас две тысячи первый. Но я из десятого, точно! Для меня должен быть уже даже одиннадцатый! Это не шутка, не розыгрыш, мы… Лайза сначала думала, я свихнулся, решила потащить к тебе…

Арсень, казалось, едва мог говорить, а слова кое-как проталкивал через горло.

– Потом… мы нашли Леонарда. Он… подтвердил. Сказал… Я не привязан к этому времени… – Он закрыл ладонью верхнюю половину лица. Пальцы сильно сжались, вдавливаясь в кость. Секунда – рука опять опущена, а взгляд отчаянный. – Он сказал… что говорить не имело смысла… я понимаю, звучит как грёбаная… фантастическая новелла… Но это чёртова правда!..

В последней фразе он почти перешёл на крик, опять сорвался с места и принялся мерить библиотеку шагами.

– Я фотографировал… газеты эти и свои руки… Заголовки пожелтевших газет девяностого года и рваные бинты две тысячи первого на собственных руках из две тысячи одиннадцатого! А если бы не эти несколько фотографий, я бы свихнулся уже этой ночью…

Джим напряжённо отслеживал каждый его шаг. С каждым услышанным словом всё напряжённее. В голове проносились самые разрозненные мысли.

Переутомление?

Да сядь ты уже.

Чёрт, он почти в истерике.

Арсень – в истерике.

Какой, к чёрту, одиннадцатый?

Я сплю?

– Да… сейчас…. Сейчас определённо первый… – Он проговаривал каждое слово всё медленнее. Задумался на секунду и похлопал но подлокотнику кресла. – Сядь ко мне, пожалуйста.

– Я уже сожрал пустырник. Две таблетки, – сообщил тот обречённо, садясь на указанное место. – Я не хочу повторять это ещё раз, так что – последний. Я попал в особняк четырнадцатого августа две тысячи десятого года. Я это знаю так же точно, как своё имя или то, что ты сейчас сидишь в кресле.

Джим обвил его поясницу рукой, приложил ухо к грудной клетке.

Сердце бедолаги колотилось о рёбра как бешеное. Не стучат так сердца шутников.

Да и так было понятно, что это не шутка. Вон он, еле живой сидит.

Джим медленно втянул в себя его запах. Пот, стерильная нота бинтов и мыла.

И под пальцами – живое пульсирующее тепло.

Арсень не шутит.

Арсень в это верит.

Арсень это не придумал, Лайза тоже знает.

И Леонард. Я не могу не верить Леонарду.

Что же это значит?

Что значит это…

– Ты не думай… – голос над ухом, дрожит. Арсень торопливо сглатывает и старается говорить ровнее, – я как-нибудь переварю. Утрясу внутри… справлюсь. Но… не сегодня. Зато сказал… и… пойду я… пройду штук пять испытаний… хотя бы.

Джим обнимает его крепче.

В голове – хаос, и то ли он держит Арсеня, чтоб не ушёл, то ли сам за него держится.

И верить, верить ему в сказанное им не хочется, но и не верить нельзя.

Боже, что стало с моим миром?

С какого момента он покатился к мистическим чертям?!

Внутри – горячо и слегка потряхивает. Пальцы дрожат, кажется, и ноги будто в ледышки обратились.

Нельзя отпускать Арсеня.

Он выйдет и опять случится что-нибудь. Например, он окажется инопланетянином. И ему надо будет улететь завтра… на Марс улететь.

Или цветочной феей, которая живёт не больше года.

Кем он ещё может оказаться?

Да после такого – кем угодно.

Всё равно не верю… не могу поверить!..

Скептическая часть разума вопила, рвала на себе гипотетические волосы, срывала голос, но никак не могла переорать вторую, шепчущую, что Арсень не врёт, не придумывает, не заблуждается, не галлюцинирует от переутомления.

– Арсень… – слова с трудом вылезают из пересохшего горла, переваливаются через сухие губы, – пойдём… покурим.

Запоздало дёргает головой. Эта судорога должна имитировать кивок. Поднимается, высвобождаясь из обхвата. Джим только сейчас замечает, что у него через плечо перекинут ремень фотоаппаратной сумки.

Кукловод, изредка бросая взгляд на мониторы, медленно перелистывает сводки информации по обитателям особняка. Это обширные сводки, поначалу, как только стали набирать второй акт, они с Джоном очень тщательно анализировали личности предполагаемых второактников. Всё, от биографии до привычек. Например, они знали, что Рой ещё в школе был поставлен на учёт полиции, а Лайза предпочитала в постели свой пол.

Когда оказалось, что люди с тщательно выверенными биографиями не способны стать Перьями, анализ стал проводиться не столь скрупулёзно. Основное, что интересовало их – способен ли этот человек стремиться к свободе и вести к ней других.

Потом, после нескольких дельных советов, Кукловод доверил Райану сводить информацию в единые биографические листы. В задачи его и Джона входило обеспечить Дракону оборудование и снабдить некоторыми очень полезными контактами. После стало намного проще – Форс собирал и выверял информацию, Кукловод и Джон её верифицировали, и, в назначенный день, человек мягко, без лишнего шума изымался из социума и помещался в особняк.

Арсень стал его, Кукловода, экспериментом. Случайно найденный рядом с особняком, непроверенный, с бог знает какими болезнями либо психическими расстройствами. Только после, когда Джон бегло просмотрел документы, они пошли на обработку к Райану.

Где же они…

Вот.

Кукловод, перелистнув несколько станиц в подшивке досье, снова бросил взгляд на монитор. Библиотека давно пустовала, Арсень и Файрвуд ушли. Джим оставил на подлокотнике кресла книгу. Несколько щелчков по клавиатуре – внутренний двор, камера у входа, под навесом.

Вот они, оба, никуда не делись. Арсень у крыльца, с фотоаппаратом. Фотографирует Файрвуда, стоящего на нижней ступеньке. И… дрожит. Это заметно даже на мутной картинке, передаваемой боковой камерой.

Мир медленно сходит с ума.

И, что печально, быстрее всех к идеалу сумасшествия стремится его Перо. Кукловод грешным делом даже начал подозревать, что бедолагу попросту загоняли, вот и бредит, в датах ошибается на десять лет и с воздухом разговоры разговаривает. Складная теория, хоть и не объясняет, почему с воздухом стали говорить даже те, кто вообще не особенно напрягался.

Он вернулся к листу с биографией. Список короткий, информации об иностранце немного. Это вполне объяснимо. Родился, учился, университет, работа…

В этой информационной сводке, предоставленной Форсом, даты были в полном порядке. Семьдесят восьмой год рождения, двадцать четвёртое декабря, всё отлично.

Если Арсень «из будущего», откуда бы Райан взял эти сведения? Их бы попросту не существовало.

И зачем Перу поддельный паспорт не на чужое имя, а на чужую дату?

Свет тревожно замигал, и Кукловод поднял голову к потолку. Лампочка была старая, ненадёжная. Сделав себе зарубку в памяти – заказать парочку новых – он вернулся к изучению документов.

Вытащил паспорт, закреплённый за сводкой.

Arsenii Samoilov, русский. Ну, происхождение неважно – хотя, кто знает, – дата рождения – двадцать четвёртое декабря.

Взгляд скользнул по году, поначалу не зацепившись за цифры. Оценил рефлекторно похожесть – девятнадцать в начале, восьмёрка в конце. Но что-то слегка царапнуло: вернувшись к году в паспорте, Кукловод ширящимися от изумления глазами прочитал:

– Тысяча девятьсот… восемьдесят восьмой?!

Документ упорно говорил, что сейчас Перу должно быть двенадцать лет, хотя эта белобрысая орясина на двенадцать никак не тянула.