Портреты Пером (СИ)

– Если он тебя обманул, то это лучший актёр в мире.

Арсений посмотрел на глушилку, отложил фотографии и с внутренним содроганием потянулся к самой большой папке с газетами. Но приказ был ясен – найти все статьи, хотя бы косвенно касающиеся трагических событий в Вичбридже. Газеты были старые, пожелтевшие, а доставшаяся ему подборка относилась к лету 1990 года.

При чём тут вообще девяностый?

– При чём тут вообще девяностый год? – так и спросил он у Лайзы.

Девушка, уже успевшая увлечься изучением папки более позднего периода, неохотно подняла голову.

– Тут такая статья интересная, о Ротко…

– Меня американский абстракционизм мало волнует, – буркнул Арсений. – Так зачем нам вообще девяностый? Билл что, перепутал что-то?

– Почему перепутал? – удивилась Лайза. – Ты же сам говорил, Дженни в последний раз запомнила Фолла, когда тому было четырнадцать. Отлично. Сейчас Джен двадцать четыре года. Где-то семь или восемь лет Джон сидел в тюрьме…

– Ну?

– Ну – что? – Лайза посмотрела на него с насмешливой тревогой, так, словно подозревала во внезапно свалившемся душевном нездоровье, но подозрение было пока поверхностным, недоверчивым.

– Нам разве не девяносто девятый или двухтысячный нужен?

Девушка стала выглядеть ещё более обеспокоенной.

– Арсень, ты… прикалываешься так?

– Ну не может же быть Фоллу тридцать пять! – Арсений тоже не выдержал, посмотрел на неё, как на… заблудившуюся в трёх соснах. – Нахрена нам изучать газеты двадцатилетней давности?

Наступила тишина, во время которой Лайза просто с непередаваемым выражением лица смотрела на него поверх развёрнутой старой газеты. Затем отложила её и заговорила очень медленно:

– Перо, я была лучшего мнения о твоём чувстве юмора. Две тысячи первый на дворе, голову мне не морочь...

– Чего?! – Арсений едва не упал с кровати. – Если тут кто-то шутит, то это точно не я!

– Когда я шучу, – девушка уже начинала сердиться, – люди обычно смеются. Тебе что, настолько скучно перебирать газеты?

Она с решительным видом подтянула к себе оставленную газету с интересующей её статьёй.

Арсений продолжал смотреть на неё и ничего не понимать.

– Погоди... – он пару раз глубоко вдохнул, собирая мысли, – значит, сейчас две тысячи первый год, седьмое марта. Правильно?

Лайза, не отрываясь от газеты, кивнула.

– И тот новый год, который мы тут встретили, был с нулевого на две тысячи первый?..

Ещё один кивок.

– Этого быть не может, – уверенно заявил Арсений, отодвигая от себя пачку газет. Шутка начинала затягиваться, да ещё и Лайза сидела с таким выражением лица, будто разочаровалась во всём сущем. Вот сейчас она подняла глаза со статьи на него и слегка насмешливо вскинула тонкие брови.

– И почему же, позволь узнать?

– Потому что в первом году нового тысячелетия, – Арсений заглянул ей в глаза, надеясь пронять, – мне было двенадцать лет. Я жил в России и понятия не имел, что когда-то попаду в Англию, а тем более в особняк маньяка с раздвоением личности.

– Тогда поздравляю. Потому что тебе двенадцать, – Лайза попыталась сказать это иронично, но в голосе впервые проступила тревога. Девушка свернула газету, отложила в сторону, не глядя, и спросила странно тонким, с претензией на невозмутимость, голосом: – Арсень, и какой сейчас, по-твоему, год?

– Две тысячи одиннадцатый. В десятом, четырнадцатого августа, вечером, Кукловод напал на меня на территории особняка после того, как я перелез через внешнюю ограду, и я…

– Значит, одиннадцатый.

– Ну да, говорю же…

Лайза медленно встала с кровати, попятилась к двери.

– Я сейчас схожу кое-куда, но вернусь быстро, а ты побудь здесь…

– Да блин… Лайза, я не двинулся, не надо Джима звать! Или погоди, если это ваша такая шутка…

Если раньше девушка выглядела просто встревоженной, то теперь явно испугалась. Выставила перед собой ладонь, забормотала:

– А-арсень… Я не знаю… я не смогу помочь, если это серьёзно, а Джим хоть что-то понимает…

Арсений решительно поднялся с кровати, в два шага подошёл к ней, перехватил запястье, отводя руку от лица. Заглянул в глаза и отчётливо произнёс:

– Лайза, я не псих. Это во-первых. А во-вторых, сейчас именно одиннадцатый год, и я не знаю, зачем тебе этот спектакль.

– Да не одиннадцатый! – почти что взвизгнула девушка.

– Ладно, – он выпустил запястье побледневшей Лайзы и направился к двери. – Щас вернусь и принесу доказательство.

Едва оказавшись за дверью, понёсся к комнате Джима. Фотоаппарат был на своём месте, на тумбочке у кровати дока, в чехле. Арсений вытащил его и бегом кинулся обратно.

– Вот, видишь? – едва закрыв за собой дверь комнаты, он сунул фотоаппарат Лайзе под нос и включил основное меню камеры. Нашёл последние фотографии – в подвале, он третьего марта фотал подпольщиков от нечего делать, и её собственную, зашёл в список свойств и ткнул пальцем в дисплей, на строчку с датой съёмки. – Третье ноль три, одиннадцатый год. Если просмотришь свойства всех фотографий тут, обнаружишь то же самое. Первые будут ещё с двадцатых чисел июня прошлого года. Я давно карты не чистил…

– Ты мог переставить даты съёмки…

– Да зачем оно мне надо, а? Комедию разыграть, что ли? – Арсений плюхнулся на кровать. Лайза осторожно отложила камеру на стол, к кактусу. Вид у неё был несчастный.

– Арсень… я не знаю, в чём дело. Но сейчас две тысячи первый год. Я родилась в феврале семьдесят пятого, попала в особняк с первой партией пленников в декабре девяносто девятого. Может… всё-таки я отведу тебя…

– Ничего не понимаю… – Арсений поднялся. – Ладно, сиди здесь. Даже если я псих, то точно не буйный, ничего не натворю.

Он мельком перехватил почти несчастный взгляд девушки и вихрем вылетел из комнаты.

Кто-то из нас определённо сошёл с ума, она или я. Последнего отрицать не буду, особенно после Леонарда и путешествий в Сид.

Первым порывом было кинуться в подпол и начать спрашивать всех попавшихся, какой сейчас год. Но подумав, что это-то как раз и похоже не поведение сумасшедшего, Арсений мысленно себя пнул, секунд десять накидывал варианты, потом, приняв решение, направился в кухню.

Завтрак давно закончился, обед Дженни ещё не начинала готовить. Кухонная фея стояла возле стола, на котором был разложен кусок алой ткани. Поверх алого лежали выкройки, сделанные из старых склеенных газет и приколотые к ткани булавками. Девушка, закусив губу, сосредоточенно обводила их обточенным кусочком мыла.

– А, Арсень… А я тут… – она слегка смущённо улыбнулась, – подумала, чем порадовать Алису. Она в последнее время, после этой ловушки, сама не своя, тихая такая, грустная… А на днях её Кукловод вообще запер!

– Чего?..

– Запер в чулане вчера утром, на втором этаже, и теперь пока последователи не соберут какие-то там ключи, не выпустит... Всё-таки знаешь, каким бы человек ни был, запирать в чулане... Я думала, чем её таким подбодрить, когда вернётся, а позавчера в спальне Том и Михаэль взломали дверь гардеробной и вытащили несколько рулонов ткани… Вот я и решила – может, её хоть новое платье немного порадует…

– Ну да, – невпопад отозвался Арсений, шарясь в холодильнике. Судьба Алисы его сейчас волновала меньше всего. – Джен, я есть не хочу. Просто посмотреть надо… ага, вот.

Он извлёк из холодильника пачку кетчупа. Такой фирмы он не знал, если подумать.

– Ну… хорошо, – девушка пожала плечиками и вернулась к работе. – Если всё-таки захочешь, в духовке ещё остался пирог. Вы же с Лайзой теперь над материалами работаете…

Дальше Арсений не слышал. Перевернул упаковку, на шве нашёл вытесненные цифры.

18.02.01.

Февраль два-первого года. Кетчуп был относительно свежим. По меркам сошедшего с ума мира. Арсений зашвырнул пачку обратно, опять полез в холодильник, на этот раз вытащив банку с огурцами.

– Ну хоть вы не подведите… – прошептал почти отчаянно. Повертел банку. Дата изготовления шла вертикально по боку этикетки. Ноябрь, не первого. Нулевого.