Чувство реальности. Том 2

тов, ждали его в темно-синем "Ауди", на улице Чаянова, пили пиво, наконец спохватились, что тощего долго нет и его мобильный не отвечает. Побежали к лавочке и обнаружили своего шефа мирно спящим под сенью голых лип. Он ничего не понимал и не помнил. Свежий след от иглы на его локтевом сгибе затерялся среди других следов. Тощий не был серьезным наркоманом, но иногда баловался морфием.

Глубокой ночью, когда Маша и Арсеньев беседовали с проституткой на Кольцевой дороге, в квартиру Стивена Ловуда на Кутузовском проспекте приехали врач и медсестра из американского посольства. Первым же утренним рейсом Ловуд был отправлен в Нью-Йорк в сопровождении двух медиков. Состояние его здоровья резко ухудшилось, ему срочно требовалась квалифицированная помощь. Любой нормальный американец предпочтет лечиться у себя дома, а не в чужой стране.

Григорьев не мог знать всего этого, и Макмерфи не собирался ничего ему рассказывать. Билли, как всегда, оказался самым умным, не потому, что таким родился, а потому, что умел использовать чужие мозги как свои собственные. Благодаря Григорьеву он теперь был почти уверен, что русская агентурная сеть, которую обещает сдать Стивен Ловуд в обмен на существенное смягчение приговора, скорее всего окажется "дезой" от первого до последнего имени, наглой провокацией. Предателями будут названы самые лучшие, самые честные сотрудники. Но Билли Макмерфи в такую ловушку больше не попадется. Хрен вам, генерал Кумарин!

Макмерфи молча допил свой остывший кофе, с хрустом потянулся, скинул ноги со стула, нащупал под столом кроссовки и вдруг хрипло, громко вскрикнул.

- Что такое? - испугался Григорьев. Билли взял кроссовок, поднес его к лицу, понюхал, сморщился и проворчал по-русски:

- Твой Христофор, кажется, насрал мне в башмак.

***

- Да, извините, я, конечно, обозналась, - растерянно пробормотала Франкенштейн, поправляя длинную серую прядь, которая выбилась из-под шапочки и трепалась на ветру, как мышиный хвост.

Ветер поднялся такой сильный, что старая яблоня тихо поскрипывала, а прошлогодние истлевшие листья под скамейкой у забора шевелились, словно под ними кто-то прятался.

- Вот здесь мы обычно сидим, - прокашлявшись в кулак, сообщила Раиса Федоровна.

- Значит, старую куклу, книжку, открытку Галина Дмитриевна нашла именно здесь? - уточнил Арсеньев, заглядывая в широкую щель между секциями забора.

- Я очень внимательно слежу за Галиной Дмитриевной на прогулках, - заявила Франкенштейн и покосилась на Машу, - все-таки вы удивительно похожи на ту девочку, прямо одно лицо. А сколько вам лет, извините?

- Двадцать пять, - Маша вежливо ей улыбнулась.

- Ну да, Григорьевой должно быть сейчас больше, лет двадцать восемь, еще раз прошу прощения. Я не помню, как звали эту девочку, помню только фамилию. В ноябре восемьдесят шестого она выпрыгнула из окна третьего этажа, ночью, в одной рубашке, к счастью, все обошлось, я оказалась рядом и спасла ее...

- Раиса Федоровна, вы рассказываете это уже в третий