Трудно быть мачо

елый голос из динамиков, – давайте спросим у прохожих, как они думают защитить себя и своих близких? Здравствуйте. Как вас зовут?

– Иван Тимофеевич. Пенсионер.

– Вы готовы к встрече с птичьим гриппом?

– Да, конечно. На днях я купил пневматическое ружье и несколько коробок с патронами. С завтрашнего дня начну отстрел голубей, ворон и чаек. Прямо из окна квартиры.

– Вы хорошо стреляете?

– Не знаю, с войны не держал в руках оружия. Но жизнь, как говориться, заставит.

– Что ж, удачи вам и снайперской меткости…

– И вам того же…

Чернаков поменял станцию. Заныл блюз. Знакомая мелодия. Где-то он не так давно ее слышал. Ах, да… Уличный музыкант возле Спаса-на-крови. Они с Юлей шли в Эрмитаж на выставку какого-то знаменитого француза. Машину бросили на канале Грибоедова, чтобы немного прогуляться пешком. Выставка Чернакову не понравилась, он откровенно не понимал, как можно восхищаться черными кляксами и разноцветными полосами, хаотично пачкавшими белый холст. Пьяный слон лучше нарисует.

– Ты что, Слава, это же гениально! – убеждала его Юля. – Неужели не чувствуешь? Он же душу свою на холст выплеснул!

– Слякоть это какая-то, а не душа.

– Ну вот, видишь, до тебя начинает доходить – это же действительно дождь и слезы, и тоска.

Чернаков щурился, пытаясь разглядеть дождь, но если дождь с большой натяжкой еще можно было себе представить, то слезы… Увольте. Тоску вот картина точно навевала, такую, что хотелось побыстрее от нее отвернуться. Но Юля не унималась, надеясь, что любовник сможет разглядеть и ощутить то же, что и она.

– Он взял лучшее у позднего Пикассо и раннего Малевича, синтезировал и создал свой шедевр.

– А, по-моему, он взял стакан. И не один.

– Лет через двадцать, а может и раньше, на аукционе «Сотби» или «Кристи» это полотно будет стоить не меньше миллиона долларов, – задумчиво произнесла Юля, пропустив мимо ушей реплику про стакан.

– Да? – рассеянно переспросил Чернаков. – я бы за нее и рубль пожалел в день распродажи.

– Ничего ты не понимаешь. Прямо непрошибаемый. Посмотри, какое у него великолепное чувство цвета. Вот это сочетание бархатного бордо и приглушенного изумрудного, а этот кадмий, а охра, а умбра…– Юля никак не хотела отлипать от картины, а Чернаков не мог отвести взгляд от любимой женщины – воодушевленная, с блестящими глазами и прелестным румянцем, она так трогательно заправила локон за нежное ушко. Вячеслав Андреевич испытал что-то вроде укола ревности – надо же, как на нее эта мазня подействовала. Ему захотелось побыстрее увезти ее с этой дурацкой выставки и остаться с ней наедине, там, где нет этих жутких картин, и посетителей, глазеющих на них и делающих вид, будто что-то понимают. Он-то хоть не притворяется. Но Юля открылась для него в тот день с какой-то новой, неизвестной стороны. В ней словно ожила другая, незнакомая женщина…Еще более волнующая и желанная, чем та, к которой он уже привык.

Вячеслав Андреевич незаметно уснул под мерный шум двигателя и звуки блюза. И снился