Зверь лютый. Книга 22. Стриптиз

Не всем такое нравится.

-- Почему его слушают, а не меня?!

Возникают конфликты. Их... решают. Кто как умеет. Одному набил втихаря морду - остальные сами поняли, начали шустрее суетиться. Бригада - норму даёт, начальство - присматривается:

-- Э, да ты ещё и грамотный?! Будешь десятским.

Карьеру у меня - быстро делают. В нормальной артели в головники выбиться - десятилетия. Обычай такой:

-- Твой батя в головниках ходил, твой дед хаживал. Теперь и ты в возраст вошёл. Вон - в бороде седина видна. Прими на себя крест тяжкий - за артель в ответе быть.

Я не против традиций. Но у меня нет столько лет. До "седины в бороде".

Тут Урюпа понимает, что если вести себя минимально прилично: хорошо работать и не убивать по дури всякую не понравившуюся морду, то он уже не "голодный волк в зимнем лесу" с рывком-прыжком на каждое поскрипывание, а уважаемый авторитетный человек. Разговаривают с ним "по вежеству", норовят "-ста" добавить, благодарят за всякую мелочь от души, а не со страхом в глазах - как бы убежать побыстрее.

Уважают. За дело, а не за страх.

И начинается в душе "дикого лесного зверя"... томление. А вокруг идёт трёп. О том, как здоровски скоро будет.

-- Вот зима кончится - выпрошу у Воеводы подворье в этом селище. Места тутошние мне глянулись. Бабу свою привезу, детишек.

-- Да твоя-то нынче на городе с половиков пыль выколачивает. Под всяким встречным-поперечным.

-- Не. Моя не такая. А хоть бы и так? Всё едино - надо восемь детей в избу ввести. А у меня только двое покудова.

-- Воевода-то избу даст. Дык ведь и отдавать придётся. Пупок не развяжется?

-- А ты прикинь. Сколько дадено, сколь отдать надобно.

Зовут этого Урюпу - грамотный же. Считают. До крика. Как ни крути, а получается, что у Воеводы - куда как выгоднее, чем у того же Радила, к примеру.

Почему? - У меня централизованное обеспечение, индустриальное производство, воинские победы да иные хитрости с прибылями. Вон, с пол-мордвы коров пригнано. Но добивает спорщиков реза - процент по кредиту. Ну нет же такого нигде! В Святом Писании сказано - пятая часть, пятина. А у Воеводы - десятина!

***

У Вершигоры есть эпизод.

Партизанское соединение совершает рейд на Западную Украину. Дорогой принимают к себе местных. К комиссару приходит один из таких "новиков". С доносом на боевых товарищей.

-- Они, пан комиссар, явно из панов. Антисоветский элемент.

-- Как узнал?

-- Они между собой разговаривали. Вспоминали, как до войны жили. У одного патефон был, у другого - пиджак. Каждый день в смазных сапогах ходили! Явно ж - не трудовое крестьянство. Простой працювник так не живёт! Эксплотаторы! Кулачьё!

"Наши люди на такси в булочную не ездят".

Разница в уровне жизни основной массы населения в сельской местности в Восточной и Западной Украине к 1941 году - била в глаза.

***

И начинают у мужичка помороки съезжать. Куда я попал? Зачем я сюда пришёл? А может, плюнуть на Радила, да, вон как этот парень, выпросить себе подворье, корову там, бабу... Свой дом, детишки... жить-поживать, добра наживать...

Бабу... мягкую, добрую, жаркую... Свою! Чтоб именно на меня одного глядела, чтоб меня одного ждала... Не посадскую, там, потаскушку за ленточку на разок, которая и именем чужим назовёт по запарке, а... хозяйку. Своего дома.

-- В общем, встал я, Воевода, посередь твоего житья - в раскоряку. И дело сделать надобно. Коль обещался. И жизнь у тя... бабой пахнет. Хлебом, теплом, миром...

-- Это на лесоповале-то?!

-- Да хоть где! Я, слышь-ка, сунулся к главному нашему. Вроде - замолви словечко, чтобы избу тута дали. А тот - не. Тебе, грит, учиться надобно. Ты, де, муж смысленный. Весной на месячишко в училище загоним. Ежели не дурень - выйдешь с казённым кафтаном. Лето в полу-начальниках походишь, на зиму, ежели бог даст, уже и сам артель поведёшь. Воеводе много разумных людей надобно, сам видишь, строят у нас всё более.

Мужик как-то хрюкнул носом, махнул головой. И продолжил, звеня от эмоций голосом:

-- Меня мать, когда дитёнком был, в ученье розгой загоняла. И всё! И никто никогда более... Ты... Ты, хрен лысый! Ты понять не можешь! Тута на горе сидишь - жизни не видишь! Я всю дорогу об чём думал? Как ножиком подрезать по-тихому, как кистеньком завалить накрепко... Я ж... я ж душегуб! Каин проклятый! У меня ж руки - в крови человеческой по плечи!

Подёргался, высморкался с душой. И не поднимая на меня глаз, высказался:

-- Сволота, ты, Воевода. Добром прельщаешь. Покоем да сытостью. Душу рвёшь, колдунище злокозненный. Я ж ведь от житухи своей ничего, окромя гадости да муки не ждал. День да ночь - сутки прочь. Чего завтра случится - и думать неча. Сыт, жив, цел - то и ладно. А тута ты... Ох, и тошненько мне. А назад-то не отыграть! Жизнь-то прожита! Крови-то напролито! Нету мне на земли прощения.

Вдруг, вскинув глаза, вглядываясь прямо в меня, с некоторой надеждой в голосе, спросил:

-- Может ты меня... сказнишь? А? Как-нить... по-быстрому. Топором, там. Стук-грюк и всё. А то душе... муторно. И чтоб отпели. Ну... как всех. Как нормальных. А?

Уловив мою недоверчивость, начал угрюметь просветлённым, было, лицом.

Снова замкнуться, сделать обычную зверскую морду, я ему не дал:

-- Головушку твою срубить - дело не хитрое. Простых путей ищешь, лёгких. А далее-то что? Как ты, с грузом дел таких, к Богородице на глаза явишься? Полюбоваться как, на тебя глядючи, Матерь Божья слезами заливается? Стыдно, Урюпа. Душу твою, какая она ни есть, а всю - стыд сожжёт, в куски порвёт. Это ж такая мука будет... Мои застенки с дыбами хитрыми да клещами калёными против того - перины пуховые.

Можно ли этому Урюпе верить?

***

Попандопулы всё больше об разных парожоплях волнуются. А ведь главный вопрос любой коллективной деятельности - вопрос доверия. Можно ли вот этому конкретному человеку верить? Этому человеку, в этот момент, по этой теме...

Верно сказал царь Соломон:

"Глупый верит всякому слову, благоразумный же внимателен к путям своим".

***

Глава 477

-- Не мной сказано: "Разница между закоренелым грешником и святым праведником в одном - праведник успел раскаяться". А ты - не хочешь. Ты сам себя этого "успел" - лишаешь. Ну и кто ты после этого?

-- Глупость толкуешь, Воевода. Мне, по грехам моим - никакого прощения быть не может. Велики грехи мои тяжкие. Неотмолимы, неискупимы.

-- Ну, это не тебе и не мне решать. Вот то, что ты по той дорожке даже шажка сделать не хочешь, даже глянуть в ту сторону не пытаешься - то твоя забота.

-- Да ты не об том толкуешь! Мне, по делам моим - смерть немедленная!

-- Урюпа! Кончай слезу выжимать! Мозгой пошевели! Да не про баб, а про закон! Закон простой: с Всеволжска выдачи нету. Кто ко мне пришёл - всё прежние грехи - списаны! Ты ныне - как младенец чистый! Если только уже здесь не успел... замараться. И никто - ни закон русский, ни княжья воля, ни твой... боярин Радил - мне не указ. Я - Не-Русь! Понял?

-- Э... Слыхал. Люди сказывали. Только... не верится мне. Городец вон, тоже от Руси далёко, Радил своей волей правит. А закон-то - русский.

-- Тебе "Указ об основании Всеволжска" принести? С княжескими печатями? Суздальского, Рязанского да Муромского князей? Ты ж грамотный - сам, своими глазами прочитаешь.

-- Дык... это... да. Не сочти за обиду, Воевода, а дозволь хоть одним глазком...

Пришлось поднимать задницу. Урюпа пергамент чуть на укус не пробовал, по шнуркам, на которых вислые печати привешены - носом проехался, с обеих сторон по-разглядывал. Тоже... "внимателен к путям своим".

-- Эта... и правда. А чего ж, тогда ты, Воевода, меня Боголюбовскими застенками пугал?