Крейсера

к ученика Макарова, без веры в его флаг нам в море делать нечего...

Волны шаловливо-радостно закидывали пенные плюмажи брызг на чистые палубы крейсеров. Качка усилилась. Панафидин "заклинился" в койке, чтобы креном его не вышвырнуло на палубу. Он раскрыл томик Карлейля, который иногда писал так, что стоило задуматься: "Россия безразлична к жизни человека и к течению времени. Она безмолвна. Она вечна. Она несокрушима..." Крейсера шли хорошим ходом, уверенные в себе и в своем воинском счастье.

* * *

Случайный разговор о корабельной артиллерии, начатый в канун похода Хлодовским с мичманом Панафидиным, так же случайно, но вполне закономерно был продолжен на мостике флагманской "России", где коротали тревожную ночь контр-адмирал Иессен с каперангом Андреевым... Русские моряки свято верили в достоинства своей артиллерии, и эта вера еще ни разу не была поколеблена. Однако Андреев заметил:

- Мы ведь еще не опробовали наших пушек в дуэли с крейсерами Камимуры... Как отзовется японская броня на наши попадания? Где и в какой момент сработают наши взрыватели?

Иессен вспомнил: в январе 1904 года, когда он был еще в Петербурге, его принял генерал Бринк - изобретатель снарядных взрывателей. Бринк горячо заверял Иессена: "Относительно нашей артиллерии вы можете быть совершенно спокойны - она безусловно выше японской".

- Наконец, - рассказывал Иессен, - незабвенный Степан Осипыч, благословляя меня на бригаду крейсеров, дал мне четкую инструкцию, и я наизусть помню ее слова: "Наши суда в артиллерийском деле выказали превосходство перед судами неприятеля..." Так стоит ли нам пороть горячку?

Андреев ответил, что действие бринковского снаряда можно уподобить лишь удару топора, разрушающего ящик; японский же снаряд, напичканный шимозой, превратит его в пыль.

- Американцы в своих газетах пишут, что шимоза дает такой жар, от которого даже броня плачет стальными слезами.

- Ну, эти янки известные болтуны...

Море осветила большая, очень яркая лунища.

- У-у, волчье солнышко! - ругали ее матросы. После полуночи на 7 июля Панафидин с мостика передал в салон командира по извилинам переговорных труб:

- Нас не ждут, и я вижу свет японских маяков.

- Какого цвета? - спросил Трусов.

- Белый и красный.

- Именно они указывают вход в Сангарский пролив. Не прохлопайте сигнал флагмана: сейчас полезем в эту прорву...

Над картами Сангарского пролива склонились рюриковские штурмана капитан Салов, мичмана Платонов и Панафидин. Сангарский пролив славился вихреобразными "сулоями". Войдя в его узость, огражденную горами, крейсера сразу попали в неразбериху отвратной качки, а попутное течение сильно "подпихивало" корабли в корму, отчего скорость возросла сразу на четыре узла. Рулевые боролись со штурвалами, стараясь удержать крейсера посреди пролива. Трусов стоял у телеграфа.

- В мирные времена, - сказал он, - корабли прижимались к берегам, чтобы избежать этих "сулоев", но... Откуда мы что знаем? Может, у берегов теперь поставлены