Подробности мелких чувств

инство.

Мария выдыхает из себя желчь. Сейчас она скажет: "Я Мария из России". Но тут же думает: "Вообще-то я из Киева". Надо ли уточнять? Или сказать: "Я русская". Но моя мамочка украинка, а Киев уже не Россия.

- Я православная Мария, - говорит она неожиданно для самой себя. Но тут же смущается, потому что и этот факт ее жизни смутен: она не помнит собственного крещения. Тетка, мать Астры и Лилии, в те, еще военные годы сказала, что ее дочки - не крещеные, а вот ее якобы тайком крестили. Но якобы. И все-таки добавляет: - Из России.

- Большая холодная страна, - сказал Соломон. - Такая еще молодая и такая уже измученная.

- Войны, - отвечает Мария.

- Не по уму ноша, - говорит Соломон, а Мария вдруг ошеломляется мыслью, что войны не могут быть оправданием, ибо зло не оправдывает зло. И сейчас ей стыдно, что сказала "войны" - значит, приняла их существование как уважительную причину несчастий своей родины. Ведь, Господи, сами же начинали, и сколько раз. Сейчас она поправится и все пояснит. Но тут Мария вспоминает, что мертвая, а значит, весь разговор бессмыслен, ибо он вне. Вне сущего.

Ее охватывает живой, какой-то очень конкретный страх: она доставит кучу неудобств Жорику и его семье. Ее ведь не только с этого чертового холма придется нести на руках, ее и отправлять в Москву придется, а это какие деньги и хлопоты!

Вот это беда так беда. Напросилась, приехала, и на тебе... А она последнее время думала: хорошо бы умереть - как исчезнуть. Не в том смысле, что пропасть без вести - это еще хуже. Но чтоб не отяготить. Выйти из дому и умереть на ходу. На ходу... Вот оно главное слово. Самой, силой своей перенести душу туда, где ей надлежит остаться, а потом в облегчении и вытянуть ноги. С ногами у нее все в порядке - они вытянуто лежат. Но все остальное ведь не то! Не там они лежат!

- Я неправильно умерла, - торопливо говорит Мария, - будут большие хлопоты. Второй у Жорика получается случай... Это ж какие надо иметь деньги и блат, чтоб меня отправлять.

И уже кричит криком.

- Перенеси меня как-нибудь на родину, - просит она, - на любое ее место, хоть в чистое поле. Хочу в свою землю. Она меня примет и глупую.

- Сама уйдешь, - сказал он и протянул ей руку, сухую и сильную. Всталось легко. Даже коленки не скрипнули. Она стояла на дороге. Она ощущала свое тело. Мягкое и теплое. И хотя она уже стояла и - наверное - могла идти, она не понимала слов "уйдешь сама". Какой-никакой, она медик, она много смотрела в микроскоп и знает, как все устроено изнутри. Сейчас перед ней в не очень свежей, скажем, рубахе Соломон. Он носит эти придурошные вьетнамки и из-за них выглядит слегка глуповато. Но это он! Истинно. Разве так может быть? Если она жива и та, которая знает мир в микроскоп, значит, нет и не было женщин, что иззмеились радугой. Нет Соломона, который сказал: "Уйдешь сама" - и подал ей руку.

- Объясни! - просит она его. - Объясни мне это. Я мертвая. У меня есть время слушать.

- Все объяснено, - грустно ответил он.