Горбатая гора (сборник)

— Знаю я тебя, — сказала она. — Ты позволяешь погоде доставать себя.

Каждые десять дней или что-то около того Отталина заговаривала о том, что хочет отправиться в город искать работу. Аладдин не брал ее с собой. Из-за ее веса, говорил он, и так уже повреждено пассажирское кресло. Да и в любом случае работы в городе не было, и она об этом знала. Так что ей лучше оставаться на ранчо.

— Не знаю, почему ты хочешь уехать с ранчо.

Она ответила, что он должен позволить ей водить машину.

— Я сообщу тебе, когда мне понадобится совет, — сказал он. — Я езжу в своем собственном грузовике. Хочешь водить — купи свой.

— У меня нет миллиона долларов, — безнадежно махнула она рукой.

— И что ты хочешь, чтобы я сделал? Ограбил банк? В любом случае, скоро будем продавать быков. И я дам тебе кое-что, чего ты никогда не забудешь.

Что помогало Отталине в минуты слабости? Она смотрела на склоны гор цвета индиго в сорока милях к востоку, наблюдала за кувыркающимися облаками, гадала на «любит-не любит» в неверных вспышках рассекающей небо молнии.

В то лето лошади были постоянно мокрыми. Дождь шел практически не переставая. Блестящие лошади стояли в прерии, с грив капала вода. Отталина и Аладдин носили непромокаемые плащи весь день, от утреннего кофе и до последнего зевка. Ванета смотрела телевизор и слушала прогноз погоды, пока гладила белье. Старый Рэд называл это «капаньем и соченьем». Он сидел в своей комнате, жевал табак и читал Зейна Грея, водя узловатым пальцем по каждой строчке. Четвертого июля они все вместе сидели на крыльце, наблюдая за ливнем и представляя, что тонкие изогнутые нити молний и раскаты грома — это салют.

Отталина знала и видела практически все, что находилось поблизости, а нового в этих местах ничего не появлялось. Невероятные вещи происходили не в реальности, а в ее фантазиях. Комната, которую она раньше делила с Шан, был фактически комнатой внутри комнаты. В свете луны ее глаза казались масляно-белыми. Небольшой коврик на полу всегда ерзал под ногами, черная рама зеркала врезалась в стену прямоугольной нишей. С кровати она видела поблескивающий в свете луны подъемник для зерна, а прямо за ним — огромные загоны со скотом, откуда коровы казались мелкими черными зернышками.

В этом будоражащем свете Отталина хотела всего, чего вообще можно хотеть. Томящее одиночество, тягучие дни и тоска заставляли ее сжимать губы. Она металась и била себя по жирному телу, каталась по кровати, десятки раз подходила к окну, стуча пятками по полу, пока старый Рэд однажды не крикнул из своей кладовки: «Что там происходит? Ты что, привела мужика?»

Ей казалось, что ее единственный шанс — полуграмотные наемные работники. Например, Хал Блум, с длинными, как палки, ногами, в футболке с надписью: «Агрессивен по натуре, ковбой — по собственному желанию». Он работал у Аладдина во время недолгих перерывов между родео, как правило, не слезал с лошади (лелеял внешний вид ковбоя 1870-х из Орегона). Отталина много раз ездила с ним к ивам, в их гнездышко на влажной земле в зарослях крапивы, где он надевал бледный презерватив на маленький твердый член и медленно входил в нее. Его теплая шея пахла мылом и лошадьми.

Но потом, когда Отталина начала много работать, зарабатывая деньги для ранчо, Аладдин уволил Хала Блума.

— Угу, все равно это забитое место, — сказал Хал и ушел.

На этом все и закончилось.

Отталина была безутешна. Они жили слишком далеко от всего. Но ведь кто-то же должен придти за ней. У них даже не было возможности всласть посмотреть телевизор: им владел старый Рэд, который всегда выбирал вестерны, крича киношным лошадям надтреснутым голосом: «Сбрось его к чертовой матери, вышиби ему мозги!»

Отталина уходила в свою комнату и слушала чужие телефонные разговоры.

«Баланс вашего счета под номером семь-три-пять-пять-девять составляет минус двести долларов и четыре…»

«Да, могу, наверное. Ты уже пьешь пиво?» — «Ха-ха, да».

«Думаю, он не заметил». — «В квартире все в порядке. Я вытащила это из сумки и это было — ты это вырежешь?» — «Только не эту гадость».

«Эй, у вас все еще идет дождь?»

— Эй, у вас все еще идет дождь? — повторила Отталина.

Везде шел дождь. И везде жили люди. Кроме края Рэд-Уолл.

— Я похудею, даже если мне придется сдохнуть, — сказала Отталина матери, глядя на фотографию Шан.

— Разве ты уже не говорила то же самое? — отозвалась та. — Я тебя знаю.

Отталина несколько дней маршировала вокруг дома, потом расширила маршрут до загонов, кладовой с инструментами, до ямы, где Аладдин держал вышедшие из строя вещи. Там валялся старый трактор, сквозь кабину которого проросла черемуха, чуть дальше — старый трактор Рэда и наполовину засыпанные гравием останки ободранного «форда». Девушка проходила мимо, когда услышала тихий, почти неразличимый шепот:

— Девушка, милая…

Садившееся солнце освещало темную массу облаков — настолько темную, что они казались обуглившимися, прерию, тракторы, ее руку на плаще-дождевике. Во влажном воздухе цвета становились ярче.

— Милая, — выдохнул голос.

Отталина была одна, в небе не было видно ни одной летающей тарелки. Она застыла на месте. Она страдала с детства — от излишнего веса, от бесчувственных родителей, от того места, где жила. Возможно, она сходит с ума. Брат ее матери, Мэпстон Гипсаг, пострадав в аварии, повредился мозгами, и болезнь его проходила поэтапно — из обычного депрессирующего фермера он постепенно превратился в хихикающего маньяка.

Свет опустился ниже, бросая на машины тени кофейного цвета. Она не слышала ничего, кроме писка москитов и легкого дуновения ветерка, всегда возникающего в сумерках.

Ночью, слушая чужие телефонные разговоры, она подумала, что могла слышать голоса от голода, поэтому пошла на кухню и доела остатки свинины.

«Я беспокоюсь за тебя. Надеюсь, никто не попытается убить тебя».

«Не скучай без меня».

«Здесь льет, как из ведра». — «Тут тоже». — «Какой смысл оставаться здесь?»

Шли недели, но ничего не происходило, что было весьма характерно для тех мест. Но однажды Отталина снова пошла к яме с гравием.

— Здравствуй, милая. Иди же сюда, — снова заговорил старый зеленый трактор Аладдина.

Несколько лет назад эта машина убила фермера, перевернувшись в ирригационную канаву. Его звали, кажется, Морис Рамблвуд. Рамблтри, Брамблфуд, Рамблсит, Тамблфлуд? Она была тогда ребенком, но он всегда улыбался ей, спрашивал, что она готовит, а в тот роковой день угостил ее конфеткой, растаявшей у него в кармане, и разрешил надеть свои солнцезащитные очки, окрашивавшие мир в оранжевый цвет. А чуть позже он был уже мертв. Наверное, это его дух.

— Морис? Это ты?

— Нет, я — не он. Тот парень обратился в прах.

— А кто говорит?

— Подойди ближе.

Она протянула руку к решетке. В ней свили гнездо осы, и теперь, потревоженные, они пролетели сквозь прутья и напали на обидчика. Отталина смотрела на укусы.

— Это хорошо, — донесся голос из трактора. — Возьми палку и разгони их.

Но она отступила.

— Я очень боюсь, — сказала она, глядя на небо, венчающее прерию на окраине мира.

— Нет-нет, не надо бояться. Этот мир полон чудес, разве ты не знаешь? Иди сюда, садись в кабину. Сиденья до сих пор в порядке. Представь, что ты едешь по Лос-Анджелесу, — голос был хриплый, протяжный, надтреснутый, похожий на голос гангстера из кинофильма.

— Нет, — сказала она. — Мне все это не нравится. У меня и так достаточно проблем, не хочется усугублять их и садиться в кабину трактора, который вот-вот развалится.

— Ах, ты думаешь, у тебя проблемы? Посмотри на меня, милая, — я здесь в жару и в холод, по мне ползают ящерицы, во мне нет бензина, почти ничто не работает, на меня гадят птицы и садится пыль. И даже ты не хочешь побыть со мной немного.

— Уже двенадцать минут седьмого, — сказала она и пошла прочь, потирая пальцами брови. У нее были галлюцинации.