Подробности мелких чувств

ить? Кому дело до моих старых тряпок и до того, как я с ними поступлю?" Но мысли явление непознанное. Они приходят в голову и уходят из нее по своим неведомым законам. И замечено: в момент, казалось бы, укрощения мысли, постановки ее на место, она - мысль - больше всего и разгуливается, как пьяный на базаре.

"У меня нет культуры мышления, - сказала она себе. - Это никуда не годится, потому что человек больше и значительнее отдельно взятой мысли. Он обязан с ней справляться".

Конечно, когда она ходила на работу - все было иначе. Там общаешься с другими людьми, что-то делаешь, ходишь на перерыв или в уборную, там много разнообразия. Собрание или субботник. Взносы или поборы по случаю. Все время отвлекаешься, злишься, устаешь, потом трясешься в транспорте, жизнь заполнена до самой пробки, до ощущения распирания, которое принято называть усталостью. Но это не то... При распирании нет мышечной или там умственной боли, а есть тяжесть, как будто в тебя, десятилитровую или какую-то еще, всандалили раз в сто больше. И тебя раздуло, как в детской считалке: "А пятое стуло, чтоб тебя раздуло. А шестое колесо, чтоб тебя разнесло..." Больше не помнит. Но раздуло и разнесло - самое то было всю ее работающую жизнь.

Теперь - мысли.

Ей говорили: первое время на пенсии будет именно так - как начнут гулять мысли. Одна дама очень антр ну сказала ей как интеллигентная женщина интеллигентной - берегитесь сексуальных миражей. Настигают. Ее это глубоко возмутило. У нее? Миражи? С какой стати? У нее все было, весь объем полноценной женской жизни. Роды, аборты, прижигание эрозии, удаление полипов, хронический аднексит. После этого миражи? Ха-ха! Ищите дуру.

И была абсолютно права. Разгул мыслей пошел в другом направлении, и она сказала себе: я перечитала. Нельзя же так! Я только и делаю, что читаю, читаю, читаю, как полоумная. А каково сейчас содержание?

Сначала были еще цветочки, которые вполне можно было прогнать мыслями о перелицовке осеннего пальто. Например, приходит в голову мысль о довойне. Она в чем-то длинном, белом (ночная записанная рубашонка) стоит на высоком крыльце (всего три ступеньки, как потом выяснилось) и тянет ручата.

Все думают - к мужчине. Но она-то знает - к хвосту лошади. Первая красота в ее жизни. Не тюшки-потютюшки какие-нибудь, а конский хвост - живой, сверкающий, распадающийся на шелковые нити. Такой, в сущности, ленивый от величия. Боже, как хочется ей его трогать руками, носом, губами. Подумать только! Хочется быть в середине хвоста. Отец существует в памяти обязательно при хвосте.

Хвост, отец, синусоида повозки, запах кожи человека и лошади. И жутковатая, все покрывающая уже сегодняшняя мысль: хорошо, что отца расстреляли. Сначала стрелял он, потом - его. Хорошо. Что бы она сегодня делала, если бы его не... Не... до войны, не... после, не... сейчас... Этот мужчина - папочка, прыгающий с повозки, жил бы и жил, сквозь годы мчась, со своей единственной профессией. Вот на эти мысли о довойне хорошо раскладываются распоротые