Слышишь пение?

— Сын, — начал папа, голос его, по-прежнему спокойный, звучал тяжело и устало.

Но мама прервала его:

— Я читала! Я слушала! Моя бабушка жила в Польше. Мы каждое лето ездили в Варшаву навещать ее. Мы, дети, долгими вечерами играли в саду…

Никто просто не знал, что сказать. Даже Руди опустил глаза, не в силах глядеть на охваченное болью мамино лицо, обычно такое милое и веселое.

— Эрнст, сегодня вечером мы будем говорить по-английски, — повернулась к мужу Клара Зольтен.

Без дальнейших обсуждений папа склонил голову и прочел молитву по-английски. Когда он кончил, никто не произнес ни слова, никто не пошевелился. Прошла минута, другая, пока, наконец, Фриц не потянулся за хлебом.

— Я забыла масло, — воскликнула мама и бросилась на кухню.

— Масло на столе, — закричала ей вслед Гретхен, и тут все услышали — мама плачет.

— Ты молился за тех, кто сейчас страдает, папа, и забыл поблагодарить за наш ужин, — Фрида, казалось, нащупала безопасную тему для разговора.

— Не могу говорить о еде, когда столько людей без крова, — ответил папа. — Но сейчас не время для разговоров. Дай мне твою тарелку, Анна, положу тебе гуляша, или что там Гретхен состряпала. Дети, давайте постараемся по-прежнему жить нормальной, полной, даже радостной жизнью. Главное, никогда не забывайте о смехе.

Мама уже пришла в себя, она вернулась из кухни с пустыми руками и села за стол. Руди уставился на отца, возмущенный последними словами.

— Смех! Как мы можем теперь смеяться?

— Не знаю как, но должны, — ответил Эрнст Зольтен, протягивая полную тарелку младшей дочери и накладывая еду в тарелку старшей. — Нужно ли и нам сойти с ума, если мир заразился сумасшествием? Так делу не поможешь. Смех, добрый, честный смех — один из признаков нормальности.

— Я видела — на многих фотографиях Гитлер улыбается, — медленно начала Гретхен. — Но не думаю, что кто-нибудь видел его смеющимся.

— Нет, — отозвался папа, — можно жить с улыбкой и с улыбкой быть подлецом. ^[17]

Ко всеобщему удивлению, мама хихикнула.

— Эрнст, ты умирать будешь, — со смешком, правда, немного нервным, проговорила она, — но все равно найдешь подходящую к случаю цитату. Это был «Гамлет» или "Отелло"?

Папа широко улыбнулся жене, как будто она — вечно неуспевающая ученица — вдруг неожиданно выдала правильный ответ.

— "Гамлет", акт первый, сцена…

— А ну, прекратите! — вмешался Фриц. — Не переношу вашего Шекспира! В прошлом году мы проходили "Как вам это понравится", и уж поверьте мне — скучища беспросветная. Совершенно бессмысленно и ужасно старомодно. Никак не могу понять, о чем там речь.

— Мой сын — и такое говорить о Шекспире! — Папа с жалостью поглядел на Фрица.

А Фриц по-дружески поддразнил в ответ:

— Мой отец — и текущий кран починить не может!

Она, Анна, на папиной стороне. Просто непонятно, откуда у Фрица такое отвращение ко всему, что связано с чтением. Ей папа всегда читал стихи и предлагал учить их наизусть, даже в самом раннем детстве. Он словно дарил дочке каждое стихотворение. И настаивал на том, чтобы девочка запоминала имя автора. И теперь она знает немало отрывков из Шекспира, хотя в школе его пьес еще не задавали. Как раз на прошлой неделе папа выбрал еще один отрывок, и Анна вдруг поняла почему.

— Если бы ты только знал, Фриц, — начала девочка, — Шекспир написал кое-что совсем не старомодное. Ну, не слишком старомодное. Прямо про наше время. О солдатах на войне.

— Сочиняешь! — насмешливо бросил Фриц.

— Папа, скажи ему, — взмолилась Анна.

— Уже не помнишь? — поддразнил отец, зная, что дочка почти ничего не забывает и до сих пор может наизусть прочитать стихи, выученные в пять лет. — Начинай, а я помогу, если запнешься.

Все глядели выжидающе. Анна прочистила горло и глубоко вдохнула, чтобы приготовиться. Такие замечательные слова — пусть и другие их оценят.

Что ж, снова ринемся, друзья, в пролом,

Иль трупами своих всю брешь завалим!

В дни мира украшают человека

Смирение и тихий, скромный нрав;

Когда ж нагрянет ураган войны,

Должны вы подражать повадке тигра.

Кровь разожгите, напрягите мышцы…

— А дальше я не все запомнила… как там, папа?

— "Вас Англия взрастила, — так теперь…" — подсказал папа, и Анна подхватила:

Явите мощь свою, нам показав,

Что вы ее сыны. Я в том уверен;

Ведь нет средь вас столь низких, в чьих бы взорах

Теперь огонь не вспыхнул благородный.

Стоите, вижу, вы, как своры гончих,

На травлю рвущиеся. Поднят зверь.

С отвагой в сердце риньтесь в бой, крича:

"Господь за Гарри и святой Георг!"

^[18]

— До чего ты умная, Анна, — в голосе Фрица слышалось неподдельное восхищение. — Даже представить себе не могу, как столько всего можно выучить наизусть. Звучит и вправду, как перед войной. А кто такой Гарри?

— Генрих Пятый, — ответил за Анну отец. — Англичан оставалась горстка, и у них не было никакой надежды, но они пошли за ним и победили.

Пока папа объяснял, превращая ужин в урок истории, мама привычно соскользнула на немецкий:

— Гретхен, передай, пожалуйста, соль.

Никто, кроме Анны, не обратил внимания, никто не смотрел и на Руди, но девочка сидела рядом с ним и видела — брат уставился на свой крепко сжатый кулак на краю стола и тихо пробормотал:

— С отвагой в сердце…

Анна узнала слова, которые только что прочла, и уже открыла рот — продолжить…

— Но отважусь ли я? — Руди, очевидно, говорил сам с собой, и девочка промолчала — брат явно не заметил, как произнес эти слова вслух. Внезапно ей пришла на ум другая строка:

Стоите, вижу, вы, как своры гончих,

На травлю рвущиеся…

Это точно о Руди! Быть не может, чтобы брат думал о войне! Он же не взрослый мужчина, он еще мальчик!

— Анна, папа два раза просил тебя передать масло, — с упреком сказала мама.

Девочка передала масло, а когда повернулась к старшему брату, тот, низко опустив голову, торопливо ел, как будто страшно проголодался.

"Может, я ошиблась, — подумала Анна, — неправильно его поняла. Наверно, просто не расслышала, он так тихо говорил".

Она взяла вилку и принялась за еду.

Тут ей снова припомнилась песня, которая вертелась в голове после разговора с Изабеллой.

Тебе готовят испытанья,

И некому тебе помочь,

Ты в этих тяжких испытаньях

Один — и некому помочь.

Где же она, эта одинокая долина? Девочке вдруг стало ужасно страшно.

Глава 9

По расписанию первый урок физкультуры в следующую пятницу. В четверг после школы Анна отправилась к доктору Шумахеру. Приемная доктора оказалась битком набита, девочке пришлось минут двадцать стоять, пока не освободился какой-то стул. Посмотрев на груду старых журналов на столике, Анна решительно открыла принесенную с собой книгу.

Она везде и всюду таскала книги — просто невыносимо бросать чтение на полдороге, ужасно хочется поскорее узнать, что там дальше. Мэгги недавно дала ей новую книжку, и Анна только собиралась ее начать. Так, название — "Девочка из Лимберлоста", автор — Джин Страттон-Портер. ^[19]