Подробности мелких чувств

чти слепая, в чужом месте, как же можно бежать, глупая?

- Датушка, датушка, - сказала кассирша Люся со второго этажа. Никогда еще чувство глубокого удовлетворения не переполняло ее так полно, так захлебывающе, что хотелось даже делиться избытком, и она сняла длинную белую нитку с юбки Анны Сергеевны и протянула ее, обвисшую на пальце, самой хозяйке:

- Блондин к вам цепляется, мадам! Хотя по нынешним временам лучше их не иметь. Всегда найдется какая-нибудь подлая и сделает ему шире.

- Стой! - закричала Анна Сергеевна.

- Такое горе, а вы!

- Да? - насмешливо ответила Люся. - Да?

У женщин такое бывает: они проникают друг в друга сразу, без препятствий, они считывают текст не то что с извилин - тоже мне трудность! - с загогулинки тонкой вибрации, не взятой никаким аппаратом науки. А одна сестра на другую глаз бросила - и вся ты у нее как на ладони.

Люся и Анна Сергеевна несли в душе одну на двоих общую радость: свинство в виде прыжка с чужого балкона их настичь не может. Они, слава Богу, хоть и одинокие и у них нет мужей, но не могут допустить к себе чужих и случайных. А дальше большими буквами следовало:

...не то, что некоторые.

Когда прощались возле троллейбусной остановки, жена Вадима Петровича сказала Норе странное:

- Я бы тоже хотела умереть на хорошем воспоминании.

- Сделайте операцию и живите долго. Вадим очень беспокоился о ваших глазах, - ответила Нора.

- Да? - спросила женщина. - Я его раздражала. Случалась бумага в супе. Недомытость чашки... Он не указывал пальцем, но начинал громко дышать...

На этой фразе она замерла, потому как неосторожно вырвавшееся это слово "дышать" было тем самым, что отличало жизнь от нежизни.

Возвращаясь домой, Нора вспоминала, как застопорилась на слове "дышать" жена Вадима Петровича.

"Живые, - думала Нора, - обладают тысячью способов передачи информации, в которых слово - самое примитивное. Смерть - это невозможность передачи информации. Это хаос системы".

Она даже не подозревала, что обнаружит дома столько знаков присутствия Вадима Петровича. "Как наследил", - печально подумала Нора. На балконе она прижала принесенный им ребристый щит старой, с отслоившейся фанерой тумбочкой. Бреши не стало видно, даже возникла некая законченность в дизайне с ободранной тумбочкой - хоть ставь на нее горшок с цветами. В ванной Вадим Петрович оставил свой галстук, сам же, видимо, и прикрыл его полотенцем. Очешник, в котором лежал список московских поручений. Гомеопатическая аптека была на первом месте. Вот почему он оказался рядом с ее домом. Рядом была такая аптека. Остался полиэтиленовый пакет с газетой "Московские новости" и брелком "Томагочи". "Господи, - подумала, - надо было посмотреть раньше. Это ведь для кого-то куплено".

Странно, но в ту ночь они не говорили ни о ком, кроме себя. Только сначала - жена и катаракта - и все. Потом - как оттолкнулись от берега времени. О чем же был разговор, если почти не спали? Нора стала вспоминать, набирался ворох чепухи. Вспоминали,